Избавиться не удалось только от мух. Был самый разгар лета, кроме того, предупредить о чем-либо мух невозможно, да и не приняли бы они всерьез никакое предупреждение, мол, замминистра собирается приехать с проверкой, следовательно, требуется экстренный массовый забой. Я предложила свою помощь, ведь это означало бегство на некоторое время из общего зала; я училась быть изобретательной и использовать подвернувшийся шанс, поэтому, чтобы не вызывать подозрений, я действовала не слишком настойчиво. Как бы между делом я заметила: «Я могла бы помочь – если хотите».
К моему восторгу мне выдали распылитель с дустом и велели пройтись по коридору, куда мухи слетались, влекомые запахом мочи, несвежего постельного белья и немытых тел.
Я ходила взад и вперед, выпуская клубы ДДТ. Зашла в одну из боковых палат, где лежала миссис Холлоуэй, которой недавно сделали лоботомию; я видела, что она умирает. Глаза ее были закрыты, веки склеены вязкой желтой коркой, по лицу ползали мухи. Я разбрызгала дуст над ее лицом – необходимый прощальный жест – и покинула комнату.
Не знаю, показали ли ее заместителю министра; умерла она несколькими днями позже.
С нами, кстати, он тоже не общался. Любопытно узнать, что же ему все-таки продемонстрировали во время визита в Психиатрическую больницу Трикрофта. Седьмое отделение с его доброжелательной обстановкой, яркими скатертями в клетку, приятными покрывалами, стенами в пастельных тонах и цветами?
Рассказали ли ему, что в качестве неординарного вклада в развитие нового подхода к лечению психических заболеваний один из молодых врачей основал театральный клуб и сам сыграл роль передней половины льва в пьесе «Андрокл и лев»? Поведали ли, что в большом зале устраивают танцы и выставки картин, на которые приглашают многих пациентов из других отделений? А как же насчет Батистового Дома? Знал ли он, что тут не хватает еды? Что нам – как считалось, безнадежным больным, которые обречены провести остаток жизни в лечебнице, – не нужна была та доброта, которую согласно новым инструкциям изредка прописывали обитателям седьмого отделения и выздоравливающим пациентам?
Я потеряла счет месяцам и годам. Кажется, было одно или два Рождества, когда на стене и вокруг двери появлялась сыпь из звездочек и в течение двенадцати дней позволялось распространять инфекцию надежды на лучшее (а затем наступал черед воды и мыла, которыми все это смывали); когда посередине потолка вздувался разноцветный бумажный нарост в форме луковицы и главная медсестра Боро, входя в общий зал нашего отделения в сопровождении старшей медсестры Вулф, при виде раскачивающегося симптома из бумаги восклицала от восторга: «Ах, ах!» – словно врач, обнаруживший причину болезни, а затем провозглашала: «Счастливого Рождества!» – обычное праздничное пожелание, которое в свете прошлого опыта общения с ней из ее уст звучало для нас как угроза, замаскированное сообщение: «Вам назначена процедура».
Я помню, что пришло больше посетителей, чем обычно, с дежурными покаяниями-подношениями и подарками: духами, маслом для ванны и парфюмерными наборами, которые позже у нас отнимали и, не сняв подарочной упаковки, убирали на хранение в чулан для чемоданов. Какую они могли иметь пользу, кроме как служить жалким выражением надежды на лучшее тех из родственников, которые никогда не переставали верить, что наступит день и Бетти, или Мэгги, или Минни, как старую кожу, сбросит с себя то, что затуманивало ее разум, и снова станет такой, какой была до того, как «это» случилось; до того, как семья, оправившись от первого шока и, возможно, стыда за то, что стала свидетелем нервного срыва у кого-то родного и любимого, наконец смирилась с зависимостью от расписаний автобусов и поездов и долгих поездок в больницу в дни посещений и для разговора с врачами, серьезными людьми в белых халатах и очках (в точности похожими на тех, кого показывают в рекламе надежных лекарственных средств, прошедших клинические исследования, где кишащих в воздухе микробов убивают буквально одним взглядом), с суровым взором (как и подобает убийцам микробов), способным заставить выложить семейные секреты. По прошествии лет только на Рождество с его многочисленными Санта-Клаусами, красными от стыда, обитавшими в увитых зеленью пещерах и берлогах, похожих на магазины, семья вспоминала, что нужно что-нибудь отправить или взять в подарок для «бедной» Бетти. Или Мэгги. Или Минни.