Моя комната, из окна которой были видны кусты остролиста, сирени и фуксии, пропахла чем-то кислым, застаревшим, как будто вскрыли коробку, которая простояла запечатанной много лет. За время моего отсутствия книги, хранившиеся в книжном шкафу и на полках у стен, казалось, впитали в себя больше сырости и гнили, чем обычно, как будто общение с человеком было оберегом от разрушения; по краям страниц обосновались крохотные червячки с черными глазами и приступили к бесконечной трапезе, которую они, похоже, не собиралась прерывать, как если бы книги сами велели им пожирать, и пожирать, и пожирать их плоть, поскольку та, что жаждала их духовной пищи, давным-давно покинула их или умерла.
Как можно было отказать себе в эмоциональной эксплуатации одной из вечных тем, которая с завидным постоянством находит отражение в мифологии и религии, – темы Возвращения? Хотя временные сроки не всегда имеют значение, и порой достаточно пяти минут, когда ты выбегаешь отправить письмо или купить продукты, чтобы произошли всеобъемлющие изменения и все пришло в упадок, я осознавала, что отсутствовала целых пять лет. Я не узнавала когда-то знакомых людей, и если я встречала кого-то из них на улице и со мной по-дружески заговаривали, я училась вести беседу, не вдаваясь в подробности.
«А кто это был?» – спрашивала я потом у сестры, которая неизменно сопровождала меня во время прогулок в город. Мы смеялись, шутили над недостатками моей памяти и вместе размышляли, что же такого могло случиться в «загородном особняке», из-за чего я столько всего не помню. Когда мы обменивались детскими воспоминаниями, я испытывала не радость и воодушевление, а острый приступ одиночества. Было много всего, чего я не могла вспомнить, но на этот раз, страшась образовавшейся пустоты, я заполняла ее выдуманными образами – и никто, никто ни о чем так и не догадался.
Стояла осень, деревья в городских садах становились золотыми, рассветы кутались в шифоновый туман, вереницы капель холодной росы крепко держались за травинки. Дрозды помогали больным, брошенным, поросшим лишайником яблоням избавляться от последних обмякших гнилых яблок, и когда я гуляла в высокой траве под деревьями, я растаптывала ногами плоды, разоряя обиталища крохотных червей, обосновавшихся в них на осень, выстроив целый лабиринт у самой сердцевины плода. Весь щавель вызрел, и его семена опали, а стебли были превращены пауками в молочно-белые шпили; ветер гонял распушившиеся семена чертополоха по бело-голубой разметке неба; вата с серебристых тополей лежала обманчивыми снежными сугробами.
Я ходила по огороженным участкам для скота и сидела в окружении овец. Я взбиралась на вершину холма, где сходились темные, похожие на артерии линии электропередач, и прислушивалась к их гулу, стону и покалыванию. Я собирала шиповник и отдыхала рядом с потрепанным деревом матагури; выискивала в небе знамения; наблюдала, как по дороге в город фермеры ехали на своих больших машинах, или размеренно подпрыгивали редкие двуколки, или на продажу везли овец, жалобно блеявших арпеджированными аккордами; прислушивалась к крику погонщика, подзывавшего своих собак, и далекому шуму моря. Я смотрела, как султанки в парадных темно-синих и красных одеждах на утрированно осторожных цыпочках, крадучись перемещаются по заболоченному берегу ручья, как сороки в утренних костюмах слетаются посплетничать в эвкалиптах, как грозные ястребы, ловко скользящие на потоках ветра, поджидают подходящий момент, чтобы атаковать.
Иногда я сидела под большой раскачивающейся и вздыхающей елью, приговоренной к смерти за то, что мешала линиям электропередач. Ее лапы были усеяны рядами шишек, разбухших от солнечного тепла и вскрытых его лучами, – семена, словно крохотные деревья, были разбросаны в траве и хором издавали вздохи, когда ветер проводил по ним рукой. Со своего места на холме я видела, как внизу по дороге ехал на велосипеде почтальон, звуком свистка оповещая жителей домов о своем прибытии. Мое сердце замерло, когда он подошел к нашему почтовому ящику в форме дома с нарисованной кирпичной крышей и нарисованными, привычным образом стянутыми шнуром занавесками на фронтальных окнах и прорезью для писем, замаскированной под дверь. Я пошла украдкой вниз, вдоль живой изгороди, через ручей и сосновые насаждения, дальше вниз к воротам дома и почтовому ящику. Бросилась к нему, забрала письма и вернулась в укрытие под соснами.
Но почему?
Ничего необычного. Я размечталась, что письмо будет адресовано мне и это будет любовное послание, что я унесу его к себе в комнату и буду перечитывать снова и снова, выучу его наизусть, тщательно изучу почерк и попытаюсь его скопировать, а если окажется, что строки выведены зелеными чернилами, поменяю и цвет собственных чернил. Но кому могло понадобиться написать мне любовное письмо?