Несмотря на любезные намеки миссис Эверетт, беспокоившейся о натирании полов до блеска, когда мне разрешили вставать с постели, меня не удостоили званием Главного Полотера. Не было моего имени и в важных списках, которые теперь составлялись в рамках «трудового» подхода к терапии, и вывешивались на стене в столовой. Работники в палатах. Работники в прачечных. Работники в медсестринском корпусе. В прежние времена, конечно, тоже были назначения на дежурство, но никто не оформлял их в виде аккуратных перечней и не водружал на почетное место в столовой.
Я боялась всего и вся. Меня заверили, что ЭШТ делать не будут, но разве им можно доверять? Как вообще хоть кому-то можно доверять? Я боялась главной медсестры Гласс и ее мрачного сарказма, ее поддевок о «плохом поведении» и «самодисциплине», когда я паниковала или убегала, и ее замечаний о том, что я должна уже была привыкнуть к больничной жизни, раз провела в лечебницах столько лет. И старшей медсестры Хани я тоже боялась, ее обыкновения внезапно объявлять за завтраком: «Сегодня я просматриваю содержимое ваших шкафчиков» – это заявление, похожее на замаскированную угрозу, всегда вызывало у меня чувство паники, как будто, «просматривая содержимое» моего шкафчика, сестра Хани могла найти улики, которые я позабыла спрятать и которые вот теперь уже точно помогут обвинить меня в преступлении. Другие, по всей видимости, испытывали похожие эмоции, ведь шкафчики, находившиеся рядом с кроватью, были единственным местом, где мы хранили все, что считали своей собственностью и что, отделенное от нас, было очень уязвимо; ощущение было такое, как если бы мы оставляли в них крупицы самих себя.
В такие дни мы вылетали из-за стола сразу же, как звучало: «Вставайте, дамы», и всеми правдами и неправдами старались добраться до своих улик. Обитателям палат на нижних этажах было проще; те же, кто находился в наблюдательной палате, запиравшейся в ожидании процедур, упрашивали, чтобы их выпустили, только чтобы добежать до шкафчика и привести его в порядок, уничтожив следы тайных сокровищ. В случае провала нарушителя стыдили, устраивали ему за ужином выговор: старшая медсестра Хани держала в руках куски черствого пирога или грязное нижнее белье и зачитывала имена; и неизменно казалось, что ей удалось отыскать нечто большее, чем просто мусор, что, вопреки нашей воле и к нашему нескончаемому стыду, ей удалось проникнуть в наши самые сокровенные тайны.
Приступы страха становились все более неконтролируемыми, и однажды главная медсестра Гласс и старшая медсестра Хани огласили свой совместный рецепт: «Ей нужно…»
«Вам нужно, – сказала мне главная медсестра, – взять себя в руки. Вам нужно некоторое время пожить во втором отделении».
20
Итак, меня отправили к странным людям, которых я видела во время моего предыдущего пребывания в Клифхейвене; в первый же день я перелезла через ограду обратно, но меня встретили словами: «Возьмите себя в руки. Вы же бывали уже в подобных местах. Не делайте вид, что это вам в новинку». И главная медсестра – собственной персоной – отконвоировала меня назад; передавая на руки старшей медсестре Бридж, подчеркнула: «Она знакома с порядками в таких отделениях. И ее нужно хорошенько проучить».
Часть второго отделения находилась в новом здании, построенном на месте старого корпуса для пациентов, не поддающихся лечению, который сгорел вместе с тридцатью семью его обитателями за год до моего первого прибытия в Клифхейвен. Старый Кирпичный Дом все еще использовали для размещения на ночь шестидесяти семи пациенток.