Внедрение «нового» подхода проходило во втором отделении проще за счет того, что ему принадлежали новые жилые помещения, состоявшие из столовой, «грязного» общего зала, где запирали пациенток с активными проявлениями их болезни и держали больных с периодическими припадками все то время, пока приступы не прекращались; «чистого» общего зала, в котором стены были увешаны морскими и горными пейзажами, мебель была новая и яркой расцветки (впрочем, как и мебель в «грязной» комнате), из окон высотой от пола до потолка, занимавших целую стену, можно было увидеть изредка проходящих мимо людей и пробегающих трусцой собачонок, а еще наблюдать за тем, как деревья меняли свой цвет согласно времени года, поэтому ощущения, что тебя замуровали и бросили гнить в заброшенном доме, не создавалось. В другой части здания располагались ванная комната с тремя ваннами, два туалета на несколько кабинок (в одном без дверей, во втором с дверями высотой три четверти), кабинет персонала, амбулатория, подсобка для одежды и гардероб, а также хранилище для вещей, столовая и кладовая для пищевых продуктов. Двери отделения выходили во двор, откуда, если пойти через дорогу, можно было попасть в парк, а если через двор, то в Кирпичный Дом с его запираемыми на замок одиночками, грязными групповыми палатами и открытыми общими спальнями на верхних этажах. Урок пожара не прошел для больницы бесследно. Под руководством доктора Портмана во всех зданиях были установлены системы автоматического пожаротушения; существовавшие пожарные лестницы и выходы были приведены в порядок, а на верхних этажах были построены новые.
Во втором отделении ни на кого не надевали смирительные рубашки. Циники отмечали, что в этом и нужды не было, так как все самые тяжелые больные погибли в огне; и все же дело было не только в этом: чем больше ты узнавал о заведенных здесь порядках, тем больше понимал, что смирительные рубашки были пережитком старых методов лечения или, скорее, сдерживания. В то время как в Трикрофте самая вкусная еда (и в достаточном количестве), самые радостные картины, самые цветастые покрывала доставались седьмому отделению, где жили так называемые «разумные» пациенты, в Клифхейвене самым светлым было второе отделение. Правда, исключительно с точки зрения распределения цветов! И нечего думать, что спрятанные за стекло и в рамы картины, висевшие на стенах палат, подвергались нападениям беспокойных больных. Несмотря на то что никто не интересовался или даже особо не любовался интерьерами, вандализмом никто не занимался. В течение дня кто-то мог разбить окно, однако картины оставались нетронутыми, а горшки с цветами целыми. Казалось, что те обитательницы отделения, которые умели более-менее вразумительно изъясняться, излучали чувство довольства от нахождения здесь, которое распространилось и беззвучно расцвело даже в том пустынном мире, в который удалились самые отрешенные пациентки.
Пирог к чаю, шоколадный торт, торт с розовой глазурью, торт мадера – и если не хватало на всех, то привилегиями пользовались, как можно было бы предположить, не более «разумные» пациенты, которые могли «оценить» то, что они получали, а те, кто дни проводили в «грязном» зале, которым подавали еду в первый заход (иногда так и выходило, когда вместо сидения за столами они вставали со своих мест и начинали ходить кругами), те слабоумные, которые проводили солнечные дни лежа, как животные, прикидываясь мертвыми перед лицом большой опасности, или бегали, носились и прыгали по парку или во дворе. Отбой у них был в четыре часа. Мы видели, как они мчатся мимо дверей «чистого» зала в своей грязной полосатой одежде, прижимая к себе остатки еды: куски радужного бисквита или фруктового пирога.
Старшая сестра Бридж любила их. Однажды, в момент откровения, о котором она позже сожалела и из-за которого чувствовала ко мне враждебность, какую часто испытывают по отношению к тому, кто знает о наших реальных или воображаемых слабостях, она рассказала мне, что начала работать медсестрой еще запуганной девчонкой в те времена, когда на всех тревожных и буйных пациентов в обычном порядке надевали ограничители движения и смирительные рубашки; и что после своего первого дня на дежурстве она проплакала большую часть ночи и решила (хотя и не сдержала своего обещания) уволиться, покинуть это ужасное место и стать медсестрой в обычной больнице, где пациентов не унижали и не обижали из-за их болезни, где было понятно, в чем причина недуга, и достаточно было приготовить аккуратную повязку с мазью, чтобы успокоить боль и излечить рану, и где не нужно было прибегать к насилию, чтобы удержать больного в постели. Но здесь, в Клифхейвене – или в любой другой психиатрической лечебнице – источником перевязочного материала для раны, которую невозможно ни увидеть, ни измерить, становишься ты сам; в то же время просто необходимо забыть о том, что пациенты тоже люди: их так много, и дел так много. Проще всего кричать, колотить, сгонять в кучи.