Элис часто рассказывала одну историю, для которой не требовался секретный ингредиент, чтобы убедить слушателей в ее правдивости. Когда она была еще совсем молодой, у нее удалили грудь. Мы знали об этом и отводили глаза в сторону или смотрели с болезненным любопытством, когда она натягивала байковое платье в полоску на свое иссушенное тело, которое, как некоторые все-таки догадывались, хотя сама Элис оставалась в неведении, тайно взращивало рак. За неделю до смерти Элис все еще занималась тем, что начищала и натирала поверхности до блеска, отказываясь бросить свои дела; в конце концов ее силой уложили в постель. А кто, стенала она, тряпки постирает? И как вы поймете, какую тряпку для чего использовать? И кто лучше меня знает каждую трещинку на полу, каждый уголок, как знает садовник каждый комок земли у себя в саду, мореплаватель – воды океана, а художник – фактуру своих картин?
Элис умерла ночью, испытывая невероятную боль. Нас утешало то, что медсестра, которая была в это время на дежурстве, обращалась с телами умерших бережно. Рассказывали, что она прихорошила Элис: пара движений, умелое использование ваты – и вот уже щеки полны и румяны, лицо изящно накрашено, а в руках букетик свежих цветов. При знакомстве только с той Элис, которую мы видели днем, строгой и трудолюбивой, можно было бы подумать, что губная помада и румяна на ее лице привели бы ее в шок. Но мы знали, какой она становилась по ночам, слушали ее захватывающие, сумасбродные рассказы, и, конечно, были уверены, что никакой иной женщине не принесло бы столько радости, если бы в самую длинную из своих ночей она стала похожа – хоть и совсем слегка – на Иезавель.
22
Приближение ночи служило сигналом для всеобщего оживления, когда гомона и криков становилось больше, чем во время прогулки в парке или во дворе. Успокоительных никому не давали, и с того момента, как в четыре часа дня обитательниц «грязного» зала отводили спать в Кирпичный Дом, тот взрывался буйством и шумом. На фоне остальных голосов можно было безошибочно расслышать педантичный протест Бренды.
Ее я знала еще со времен четвертого отделения. Помню, она была одна из первых, кому сделали «новую» операцию – от которой люди меняются просто на глазах, и как было много разговоров о ее обучении, которое помогло бы ей адаптироваться к так называемому укладу жизни в обычном мире: Павлова водила ее и еще трех или четырех пациенток после лоботомии на особые прогулки в сад, называла имена цветов, облаков и случайных людей, пытаясь заинтересовать своих подопечных обычной жизнью, предполагая (потому что с чего-то же надо начинать, даже после лоботомии), что обычная жизнь может быть кому-то интереса. Бренда, как я тогда выяснила, была талантливой девушкой, пианисткой, которой в скором времени предстояло обучение за границей. И вот, пять лет спустя, она оказалась во втором отделении, где ей сделали еще одну операцию в отчаянной попытке исправить разрушительные последствия первой, проявившиеся слишком скоро и слишком явно. Она меня узнала. Я крепилась, чтобы не заплакать от того, в каком она была состоянии.
Когда она шла, она двигала руками, как будто создавая замысловатые скульптуры из неподатливого воздуха, делала маленькие шажочки и временами помогала себе не потерять равновесие, держась за стену. Если ей нужно было перейти из одной части комнаты в другую, она паниковала и прижималась к вертикальной поверхности, пока кто-то не толкал ее за шкирку. Иногда, внезапно оставшись одна в центре комнаты, она чуть не теряла равновесие, а потом радостно, но нервно смеялась и приговаривала, задыхаясь: «Ой, божечки», потом набрасывалась на своего брата, который следовал за ней по пятам и к которому она официально обращалась «мистер Фредерик Барнс». «Подите прочь, мистер Фредерик Барнс», – ругалась она.
Меня она называла «мисс Истина Мавет». Тяжело вздыхая, она говорила: «Я так вам завидую, мисс Истина Мавет!» Затем она просовывала руку в брючину, добиралась до самого верха своих полосатых штанов и после небольшой манипуляции вытаскивала комок фекалий. «Смотрите, мисс Истина Мавет! – восклицала она. – Вы только посмотрите! Не правда ли, я отвратительна? Я виню в этом мистера Фредерика Барнса». Голос ее становился утробным, страшным, а лицо багровело от прилива крови. И она начинала кричать. Судороги у нее появились после первой операции; мы часто видели, как она падала и билась в припадке.