Хотя обычно Бренду на день запирали в «грязном» зале, в качестве особой привилегии старшая медсестра Бридж разрешала ей приходить в «чистый» и играть на пианино. Она заходила украдкой, держась рукой за стену, подходила к инструменту, подняв крышку табурета нужное количество раз в такт своему тайному ритму, садилась, поводя от удовольствия плечами, и начинала укоризненно хихикать, смущаясь и глядя на пианино, как будто оно начало отвешивать ей комплименты. Оно сияло эбеновым лаком; в отражении хорошо было видно лицо, даже едва заметные темные усики. Бренда продолжала хихикать, сжимая и разжимая ладони и принимая радостные позы, как будто пианино сообщало ей хорошие новости; как вдруг, в мгновение ока, она вспоминала о мистере Фредерике Барнсе.
«Убирайтесь прочь, мистер Фредерик Барнс, – злилась она, резко опуская руки на колени, как будто ее застали за чем-то непристойным. – Прочь, мистер Фредерик Барнс!»
И, поворачиваясь к остальным, которые теперь ждали заинтересованно, когда же она начнет играть (потому что нам нравились ее выступления), она начинала оправдываться. «Это всё мистер Фредерик Барнс. Ненавижу его. Ненавижу. Ха, ха, мистер Фредерик Барнс. А я, конечно же, мисс Бренда Барнс из Психиатрической больницы Клифхейвена».
Затем она мечтательно улыбалась, всхихикивала еще раз и начинала, осторожно, плавно играть произведение, которое другие пациентки называли «классическим».
Тут Кэрол прерывала ее. «Ну это же классическое. Сыграй “Лунную сонату”».
Кэрол, пациентка с карликовостью, и Большая Бетти, ростом более шести футов, были самопровозглашенными командирами «чистого» общего зала.
Поэтому Бренда прислушивалась к требованиям бледнокожей, веснушчатой Кэрол. «Я ж незаконная, – рассказывала она о своем происхождении. – Мама родила меня до свадьбы и не хотела, чтоб я выросла».
«“Бабочку” Грига, Бренда. Или нет, сыграй “А я всё бегаю за радугами”».
(Песня «А я всё бегаю за радугами», написанная на мелодию Шопена, стала популярной после фильма «Песня на века», в котором Шопен в исполнении Корнела Уайлда в паузах между томными переглядываниями с мадемуазель Дюпен пробегал пальцами по клавишам фортепиано и играл короткие запоминающиеся версии композиций, сочиненных в реальности.)
Сначала Бренда играла с любовью, вспоминая каждую ноту, хотя ее чувство ритма, кажется, пострадало. Она играла и играла, через некоторое время перестав обращать внимание на просьбы Кэрол «не играть классическое». Слушая ее, я испытывала неуютное чувство глубинной тревоги – как будто у меня была жизненно важная обязанность, на которую я предпочитала не обращать внимания. Словно ночью у берега реки, когда тебе кажется, что увидел в воде бледное лицо или чью-то руку, но вместо того, чтобы прийти на помощь или найти кого-то, кто мог бы помочь, быстро отворачиваешься. Каждому из нас случалось видеть такие лица в воде. Мы подавляем свои воспоминания о них, даже нашу веру в то, что они были реальны, – и дальше живем спокойной жизнью; но бывает, что не можем ни забыть их, ни помочь им. Иногда по прихоти обстоятельств, или повинуясь причудам сна, или под влиянием игры света в воде мы видим собственное лицо.
Бренда вдруг останавливалась на середине произведения, ясно осознав непоправимость ситуации, в которой она оказалась, и начинала бушевать, кричать, яростно и грубо колотить по клавишам, прогоняя музыку, которая отступала, как животное, которое раньше времени пробудилось от спячки под действием тепла и света ложной весны, и, снова покинутое солнцем, страшась запустения зимы, вынуждено было искать укрытия.
Зал охватывало общее беспокойство. Одна или две пациентки подходили к пианино, тренькали по клавишам верхних октав или бахали по басам и кричали, чтобы Бренда шла к черту.
Кэрол снова брала ситуацию в свои руки. «Достаточно нам на сегодня Бренды. Все равно мы хотим, чтобы включили радио. А лучше пусть Минни Клив что-нибудь сыграет».
Опальную Бренду отводили восвояси, и можно было слышать, как старшая медсестра Бридж ее отчитывала: «Чтобы это было в последний раз, Бренда. Вечно ты не можешь сдержаться и все портишь своими криками».