Я боялась Большой Бетти.
«Истина, – гремела она, – когда ты отсюда выберешься? Отвечай!»
Я бормотала что-то испуганным голосом, и тогда Эдит, невестка миссис Эверетт, хрупкая и робкая, всегда говорившая о себе в третьем лице, подходила ко мне, брала меня за руку и, пытаясь принять грозный вид, который в ее исполнении выходил комичным, обращалась к Большой Бетти тоненьким голоском: «Не смей ее пугать. Тише, тише, Эдит позаботится о тебе, Истина. Ну-ну, не бойся. Ты же знаешь Эдит, сестру мужа миссис Эверетт, которая утопила свою маленькую дочку, ох уж и впрямь она утопила свою маленькую дочурку».
«Ой, да замолчи ты, Эдит Эверетт, – вдруг вмешивалась Кэрол. – Давайте слушать радио, хочу “Провожая мою милую домой”!»
Контроль над радио принадлежал Кэрол. Она жила в больнице с двенадцати лет, сейчас это была взрослая девушка двадцати одного года, с телом десятилетнего ребенка и бледным повзрослевшим лицом с темными кругами под глазами. Она непрестанно разговаривала о том, чтобы «выбраться из этой дыры» и выйти замуж, и обменивалась через окно любовными записками со светловолосым посвиненком. Она усерднее остальных убиралась в Кирпичном Доме и, как маленькая собачка, бегала за старшей медсестрой Бридж по пятам, предлагая свою помощь и услуги посыльного, вызываясь носить записки и посылки, а особенно пустые магазинные корзины.
В рамках социального обеспечения на карманные расходы пациентам выдавали по четыре шиллинга в неделю. Для тех, чье состояние не позволяло самостоятельно тратить деньги, пироги и сладости покупала старшая медсестра Бридж, которая также контролировала, чтобы всем честно доставалась их доля, никаких унизительных конфетных потасовок, как в Батистовом Доме, не существовало. Все, кто был в состоянии самостоятельно совершать путешествия к магазинчику, ждали пятницы с нарастающим воодушевлением. Четыре шиллинга! Что же купить? Посетители приходили не ко многим и нечасто, ко мне же и совсем редко, поэтому часть моих денег я тратила на еду. Мы могли купить зубную пасту, мыло, если надоело больничное, конфеты, печенье и косметику, губную помаду и пудру, безделушки вроде бумажных цветов, которые распускаются в воде, украшения на шею, колечки…
В пятницу, в два часа дня, старшая медсестра Бридж появлялась в дверях общего зала с пустой корзиной для белья, и Кэрол мчалась ей на помощь.
«Ну что же! – восклицала радостно старшая медсестра. – В магазин, дамы!»
И вот мы брели мимо сторожевого поста, и прачечной, и большой кухни, и сапожной мастерской, где пожилой пациент с длинными каштановыми волосами, спадающими по плечам, чинил больничную обувь, и столярной мастерской с ее жужжащими машинами и полом, усыпанным стружкой, и приходили в магазин. Блеск и очарование сложенных друг на друга товаров вызывали у нас благоговейный трепет, и нас можно было понять, ведь многие пациенты не были в настоящем магазине уже двадцать, тридцать или более лет, и магазинчик при больнице, с ее тщательно упакованными и укутанными артикулами всех форм, размеров, степеней яркости и глянцевитости, был теперь единственным местом на всю оставшуюся жизнь, которое несло в себе дух живой коммерции.
Иногда владелец магазинчика (которому помогал пациент с непрактичной, но замечательной привычкой отвешивать больше сладостей, чем было заплачено), похоже, в порыве ностальгии по настоящим универмагам Большого Мира организовывал специальную витрину перед прилавком, где выставлял дешевые шариковые ручки, блестящие браслеты или кулоны, бейджи для коктейльных вечеринок, мужские галстуки на прищепке, которые можно надевать с парадным костюмом, и старшая медсестра Бридж, купив все необходимое для отделения, стояла сзади и наблюдала за подопечными, чтобы в случае надобности утихомирить пыл пациента, которому было трудно устоять перед соблазнительной, но совершенно бесполезной покупкой.
«Не забывайте, что так у вас не останется денег на другие вещи».
Изобилие прилавков заставляло сердце биться чаще, а голову идти кругом, и все мои закупочные планы забывались, и, когда старшая медсестра торопила меня, я продолжала медлить, говоря: «Я хотела бы еще немного подумать», на что получала ответ: «Ну конечно, у нас же целый день на это есть. Вот что я вам скажу, барышня, я к чаю опаздывать не собираюсь».
Однажды Кэрол, которая больше обыкновенного говорила о замужестве, купила сверкающее кольцо с камнем – «настоящим брульянтом», которое она осторожно надела на «обручальный» палец.
«Ну вот, всё, – объявила она. – Почти замуженная».
Никто не возражал. Пробыв в больнице достаточно долго, как правило, теряешь острую потребность, считающуюся само собой разумеющейся во внешнем мире, выражать недоверие; бессмысленным, даже грубым, будет любой протест «Это неправда», когда ты уже осознал, что истина – что-то, что и так непоколебимо лежит в основе основы основ, и ей не требуется защита.