«Здравствуйте! – восклицали они с душевностью, которая не могла скрыть их страх. – Хотите конфетку?» Доставали мешок конфет, доверчиво предлагали все сразу и, потрясенные, досадливо цокая, натужно улыбались, когда у них из рук выхватывали все подношение.
Благодарного собеседника они получали лишь в лице Кэрол. Все остальные, хотя и набрасывались на предложенные сладости, вели себя подозрительно и враждебно, особенно потому, что тетеньки слишком часто говорили невпопад, задавали слишком много вопросов, на которые не могло быть ответа, и пытались подбодрить людей, которые провели в больнице двадцать или тридцать лет, словами «Ну ничего, скоро уже домой, так ведь?». Кэрол говорила с ними, не сдерживаясь, без подозрительности, рассказывала о том, что делалось в отделении, делилась своими мечтами, что скоро она выйдет замуж и «выберется к чертям из этой дыры». Она показывала на «ручательное» кольцо.
«Брульянт, – добавляла с гордостью. – Если у тебя есть ручательное колечко, на тебе непременно обженятся».
Тетеньки реагировали на Кэрол, как мог бы реагировать зоолог на обнаруженный им впервые вид, который соответствует всем сделанным ранее предположениям. Кэрол была образцовым «психиатрическим пациентом». Вот уже несколько лет одни и те же тетеньки совершали утомительное путешествие на медленном закоптелом поезде на север в Клифхейвен и уносили с собой обратно досадные воспоминания о том, как пытались развеселить тех, кто не нуждался в веселье, и подбодрить тех, кого приободрить было невозможно. С волнением и какой-то нарочитостью тетеньки разговаривали с Кэрол, веселили и подбадривали ее.
«Да, мне хотелось бы прийти к вам на свадьбу». «Какое милое кольцо, Кэрол». «Конечно, вы выпишетесь отсюда задолго до свадьбы». Затем, с раскрасневшимися щеками, сияющими от ощущения успеха (и от напряжения) глазами, они быстро направлялись к дверям, благодарно прощаясь с Кэрол и обещая всем нам снова приехать в следующем месяце и привезти еще сладостей, если мы будем вести себя хорошо и послушно. На их лицах едва заметно проглядывала паника, пока они ждали медсестру, которая должна была их выпустить, потому что мало приятного в том, что ты заперт где-то и у тебя нет ключа, да еще и в психиатрической больнице, где с посетителями порой случаются странные вещи, загадочные вещи, о которых никогда не напишут в газетах.
Другим нашим гостем, который так же приезжал каждый месяц, но гораздо лучше понимал ситуацию, был человек из Общества оказания помощи пациентам и заключенным, которого мы прозвали Счетоводом Одна Конфета, потому что, зная, какими мы можем быть резвыми и жадными, он никогда не предлагал все угощения сразу, а осторожно вынимал по одному леденцу, держа его за бумажный хвостик, как будто рыбку, и спрашивал вкрадчиво, «доверительным» тоном, так что можно было подумать, что он собирается говорить о сексе: «Конфету хочешь?»
Мы смеялись над его бережливостью и хитростью, но всегда принимали угощение. Это был высокий, худощавый, усталого вида мужчина с потертым портфелем; он выглядел как работник, проверяющий показатели счетчиков, или налоговый инспектор, или вежливый коллектор, и мы понятия не имели, что было у него в портфеле, потому что пакетики с леденцами он носил в карманах своего костюма. Он не демонстрировал ни капли напускной сердечности тетенек, не задавал вопросов и не пытался завести разговор. Если не считать тех моментов, когда он предлагал кому-то из нас конфету, казалось, он не замечал нашего присутствия и опустошал пакетики с леденцами, повинуясь требованиям какого-то сиротливого ритуала, в котором главное место отводилось ему самому и конфетам, а мы, пациентки, оказались рядом по случайному стечению обстоятельств. В его действиях была какая-то скрытность: он был похож на тех людей, которые под покровом темноты проезжают сотни миль, чтобы в безлюдной глуши выгрузить свой секретный мусор. Он выглядел серьезным и погруженным в свои мысли.
И никогда (к нашему сожалению) не изменял своему правилу выдавать конфеты по одной. Поговаривали, что за сладости для больницы он платил из собственных денег. Еще он ездил по тюрьмам. Еще в то время, когда я была в больнице, он уволился из Общества и уехал жить на север, на восточное побережье, где растут пальмы, и забрал с собой подаренный ему обеденный сервиз из сорока девяти предметов в наборе. Интересно, и портфель тоже? А пакетик конфет, чтобы лакомиться в поезде?