Через несколько недель, когда курс лечения был завершен и предупредительность персонала (как и запас золотистых ячменных леденцов) растаяла, как закатный свет, каждая из нас: Нола, Мэдж, Ева и я – снова вернулась в свое темное заточение, как возвращаются кролики в свои норы после дневных прогулок среди репы. Казалось, мы стали счастливее и упитаннее. Нола вернулась домой к мужу и малышу. Мэдж, у которой обнаружили туберкулез, поместили в маленькую палату рядом со Сьюзан. Ева, чей дом находился на Северном острове, упаковала свои многочисленные чемоданы с модной одеждой и отбыла; провожал ее сам доктор Портман, который с провинциальным уважением относился к обитателям иных стран, независимо от того, проживали ли они за много миль отсюда, за морями, горами и равнинами, или в своих мечтах, таких же отдаленных.
А меня перевели в «птичник», где спали «хроники» – те, кто в конечном счете попадал в первое отделение или, если становился агрессивным и отказывался сотрудничать, во второе. И снова услышала я стенания и скрежет окружавшего меня льда и увидела лица вмерзших в него людей, глядевших на меня неподвижным, обескровленным взглядом.
Вы удивитесь, айсберги в курятнике? Да, а еще ледники, и градины, и снег, и блестящий след ползущих по обочине улиток, и солнце, поджаривающее пшеницу до треска.
Меня передернуло, когда объявили: «В птичник». Тебя переселяют в «птичник». Сквозь лед я почувствовала запах клетки с хорьками, подвешенной между индюшками и бентамками в темном углу тормозного вагона, замыкающего поезд, медленно тянущийся по ржавым рельсам, проложенным по опустевшим руслам пересохших рек, усыпанным серыми осколками овечьих и коровьих черепов; я ощущала запахи скотного двора, и смерти, и ястребов, и речных камней, и старых ветвей, облепленных тростником и снежной травой.
Еще чувствовала запах дохлой лошади, у которой не было хозяина; к ней подошли, ее осмотрели, потыкали во вздутое брюхо и морду, поцелованную тленом и обжитую мухами, ее оставили, о ней написали письмо в ответственный совет и в газету; ночью пришел человек и закопал ее, но никто так и не заявил о своих правах на нее, потому что смерть не принадлежит никому.
Проходя сквозь лед, запахи замерзали и исчезали; два путника в черных капюшонах и в теннисных туфлях шли в ногу, а облака, похожие на слежавшиеся сугробы, суетились на небе, обратив лицо к солнцу.
Я спала на кровати в углу. По соседству спала Джози. Это была высокая темноволосая женщина, она ходила взад-вперед, напевая «А-помпи, а-помпи, а-помпи»; во время войны она познакомилась с одним морским пехотинцем из Америки и вышла за него замуж, он обещал «послать за ней», когда вернется в Соединенные Штаты. Напротив меня спала Дорис, крохотная женщина, которой нужно было помогать забираться в постель, так высоко ей было карабкаться, и нужно было быть очень осторожным, чтобы она не подумала, что ты на нее пялишься.
«Вот в кукольном домике я могла бы жить», – повторяла она с горечью. Ее шитье было самым аккуратным из всех, что я видела, как у мастеров волшебного маленького народца, которые ночью забираются в цветы и вышивают на лепестках или, усевшись на стебельках травы, вяжут, нанизывая на пряжу капли росы, или как у злобных человечков, которые, притаившись в наших глазах, задергивают занавески и украдкой создают гобелены, орудуя отравленной иголкой, или устраивают свою мастерскую в наших ушах и плетут кружево, переплетая нити громыхающим децибелами челноком. Снова и снова, глядя на Дорис и других феечек и пациентов, которые напоминали ведьм или казались обиталищем драконов, я ощущала себя свидетелем того, как мог бы зародиться фольклор; чувствовалось, что такие люди, для которых единственным домом во всем мире была психиатрическая больница, могли бы решить все свои проблемы, если бы на самом деле жили в бутонах, или за хрустальной завесой человеческого глаза, или в хижине в дремучем лесу с ядовитым терновником в саду и одноглазым котом, сторожащим входную дверь.
Во время приема пищи я все еще испытывала страхи. Я сидела рядом с мисс Уоллес, деликатной седовласой женщиной, которая была учительницей музыки, и бывало, что разговаривала с нами, как будто бы мы были детьми, не выучившими гаммы. Обычно она была в депрессии, и по утрам у нее всегда были красные от слез глаза, потому что ночью в ее палате ей не давал покоя радар и никто, ни ее родственники, ни персонал больницы, не верил ей.