Ей повторяли, что это все ее воображение, ее болезнь.
Вынужденная проводить ночи в «птичнике», который на самом деле был местом, куда сплавляли чудаков и парий, я снова погрузилась в уныние и безысходность. Куда бы я ни пошла, запах человеческого компоста, казалось, преследовал меня, выделял меня и других обитательниц «птичника» на фоне остальных пациенток отделения. Мне было стыдно оттого, что на ночь меня запирали, а обитательницам двух спальных палат снизу разрешалось приходить и уходить, когда им хотелось, чтобы сделать себе молочный напиток на огне или перекусить кусочком хлеба с маслом из тех, что остались после дневных трапез и были выложены миссис Пиллинг на тарелке на буфете, или дозволялось сидеть в общем зале с открытой дверью, вязать, разговаривать или слушать радио до девяти часов вечера. Несколько недель терапии казались мне полностью лишенными смысла, раз мне и дальше приходилось жить унылой жизнью осужденных. Иногда посреди ночи, когда я закрывала глаза и начинала принюхиваться и прислушиваться, я чувствовала, что это снова был Трикрофт, отделение номер четыреста пятьдесят один.
Мне угрожали, кричали мне в уши, лезли в лицо своими раздувшимися физиономиями с глазами из ртути, говорили:
«Снова загремит во вторую».
Пока как-то утром доктор Стюард не послал за мной.
«Я вот думаю, вы могли бы утром и днем готовить врачам чай?»
«О-о-о, – протянула я, – ой».
«Я выдал вам разрешение на полную свободу передвижения по территории больницы и хочу, чтобы завтра утром вы пришли в кабинет рядом с амбулаторной, где мы пьем чай. Эрготерапевт вам все покажет. Приятно сменить обстановку и выбраться из палаты?»
Затем, оглядевшись и отчетливо произнося слова, как будто для того, чтобы любой свидетель мог повторить их на суде в будущем, добавил серьезно, снимая с себя ответственность: «Это идея доктора Трейса. Он вам доверяет».
Разговоры о доверии были непременным атрибутом; когда врач спрашивал таким тоном, как будто от этого зависела его жизнь: «Вы мне доверяете? Сможете мне доверять?» – и ожидал, что вы с готовностью и без возражений скажете: «Да, да», а вы знали, что у него едва было время доверять самому себе в той рабочей кутерьме и состоянии усталости, которые сопровождали ежедневные и еженощные попытки решить задачку с человеческими переменными, которую не разбирали на уроках математики: если состояние здоровья тысячи женщин зависит от полутора врачей, сколько времени в год нужно уделить каждой из них, дайте ответ в минутах; при условии, что яйца стоят по три шиллинга за дюжину и их варят последовательно в кипящей воде в течение трех минут, какова будет сдача с пяти шиллингов? Достаточно, чтобы купить чашку кофе.
«Доктор Трейс вам доверяет», – повторил доктор Стюард.
Вспоминая доктора Трейса и его картинки, и сказки, которые я собиралась рассказать, чтобы спасти себя, я чувствовала тоску, которая приходит, когда кто-то, находившийся долгое время на грани жизни и смерти, наконец покидает этот мир, и все письма, адресованные ему, начинают возвращаться нераспечатанными. Если бы только тогда в парке доктор Трейс показал мне эти картинки!
В утро, когда я в первый раз выполняла свое задание, я чувствовала столько гордости, забирая ключи с крючка в кабинете доктора Стюарда (и сопротивляясь искушению изучить папки с документами), посещая магазины, чтобы купить масло и джем, и заходя за прилавок, чтобы выбрать нужный, принося сконы и хлеб из большой кухни, стоя в одиночестве в маленькой комнате, наблюдая за часами, растапливая масло и торопливо намазывая его на треугольные куски свежего теплого хлеба с обрезанной корочкой, чтобы сделать сэндвичи. В десять зашумел бойлер, и я заварила чай. Пришел доктор Трейс, еще ниже ростом, чем я помнила, однако голова его так и была сдвинута на бок. Глядя на его честное усталое лицо, я подумала вдруг, что его ноги обуты в домашние тапочки, но нет, это были начищенные коричневые туфли; и почему-то казалось уместным, если бы он вдруг ходил вдоль грядок с картофелем.
Ну конечно же. Он был мне как дедушка; на лбу кожа у него была натянута, как будто все, что хранилось в голове, было высушено на солнце, очищено от ненужных стеблей и мертвых листьев и плотно утрамбовано. Нижняя половина лица была в складках, уголки рта опущены, как будто он собирался заплакать, и выражение открытости, как и подобает возрасту, было одинаковым во сне и во время бодрствования, а не как у юных, чья сила и гордость уступают беспомощной невинности в момент, когда приходит сон.
Он улыбнулся. Он был моим дедушкой, и в карманах у него наверняка были полосатые мятные леденцы.