Однако церемония продлилась всего полчаса.
День был холодный, с клочьями серых облаков на небе и холодным морским ветром; небольшой группой, бросившей вызов непогоде, мы взобрались на холм за мужскими корпусами и протиснулись через обшарпанный деревянный турникет на площадку для боулинга с оградой из охающих и вздыхающих молодых елей, посаженных для защиты от ветра, и небольшим павильоном с примыкающим помещением, где хранилось снаряжение и было приготовлено угощение. Вид открывался на больничные башни, деревья, море и укрытый дымкой горизонт. Правее площадки, наверху, виднелся новый женский корпус для хронических больных; его здания были выкрашены в ярко-желтый цвет: предполагалось, что он должен был вызывать ощущение счастья, однако вгонял в еще большее уныние тех, кто выжил, несмотря на тяжесть своей болезни (в отличие от родственных чувств когда-то родных людей), и теперь должен был провести свою жизнь в доме, где согласно рецепту успокоение было компонентом краски пастельных тонов, что покрывала стены, а счастье нарисовано на крыше, как грустная замена ремонта, который не мог быть сделан в человеческих умах и сердцах. Мы стояли рядом с площадкой и ждали. Я сразу с содроганием вспомнила, как кто-то много лет назад показал мне, что за зловещими темными насаждениями хамедафне и кардилины, и покосившимися столбами забора, и заболоченным загоном, где после дойки, размахивая хвостами и пережевывая жвачку, стояли коровы, находилась скотобойня с бетонными полами и ветхими стойлами. «Забивают по средам», – мрачно добавил этот кто-то.
Это была мисс Кэддик. Она умерла во время ЭШТ, потому что не надела шерстяные чулки. «А это скотобойня, – сказала она. А затем, указав на старое облупленное здание, загадочно оглядевшись, она прошептала: – А это Симла».
Симла?
Площадка была ровная, покрытая искусственной зеленой травой. Мне было страшно. Я смотрела, как группка пациенток из второго отделения в фетровых шляпах и вечерних платьях с энтузиазмом протискивалась через турникет: сначала Кэрол и Хилари; затем Бренда, медленно и осторожно в отсутствие спасительной стены; потом Моди в пальто, которое было слишком мало для ее величественной фигуры; Минни Клив, миссис Шоу, одна или две пациентки из «грязного» общего зала и, наконец, отдельно ото всех шла дама Мэри-Маргарет в своем праздничном тюрбане, которая обычно не принимала участия в празднованиях.
Один из пациентов-мужчин стоял на площадке, сжимая в руках рулетку, не шевелясь, как восковая модель в витрине магазина, напоминая заколдованного сказочного персонажа из тех, что прилипали ко всему, до чего дотрагивались. Другие играли в боулинг у края площадки, где росла неухоженная трава, следя за тем, чтобы шар не выкатывался на поле; среди них был и Эрик, в длинных белых теннисных туфлях без шнурков и в белой панаме на лысой голове. Он объяснял, учил, показывал; очевидно, он знал, в чем состоит секрет игры в боулинг, так же хорошо, как знал, как научиться танцевать, раздавать призы и доставать шелковые платки из цилиндра. Я никогда не встречала человека, который разбирался бы в стольких вещах; но, хотя вел он себя так, как будто бы открыл все в жизни красные конверты, оставалось загадкой, что же он в них нашел, и закрадывались сомнения, что не более чем истертые медяки, которые ломались при прикосновении.
Неужели доктор Портман так и не появится, ведь без него не может быть ни церемонии, ни пикника? Вот и доктор Стюард подошел, без жены, но с маленьким сыном на плечах; пациентки смотрели на врача с удивлением и восхищением, особенно не могли оторвать от него глаз, как от чуда, те, что были из второго отделения, – он стоял там со своим сыном, улыбался, разговаривал, в повседневной одежде, не в белом халате, а в тяжелом твидовом пальто, защищающем от холодного ветра, и казался обычным человеком. Как и остальные люди, он, судя по всему, тоже чувствовал холод. Вот он поднял воротник и втянул голову в ненадежное укрытие, а морской ветер, не знавший, что он врач, раздувал ему волосы и щипал за уши и нос – и как только осмелился?
Я видела, как завороженно пациентки из второго отделения смотрели на него, и содрогалась от мысли, что болезни и больницы превращают обычные события в жизни человека в нечто несоразмерно изумительное. Я содрогалась от этой мысли, потому что была полна зависти: я знала, что лишь несколько вещей: любовь, голод и страх неминуемой смерти – трансформируют небрежно очерченную обыденность в чудо. А еще я содрогалась, потому что знала, что не любовь и не страх неминуемой смерти заставляли пациенток так смотреть на доктора Стюарда и его ребенка; это был своего рода голод, который нельзя утолить ни радужным тортом, ни газировкой на День спорта.