— Все ведь знают, что сны не сбываются точь-в-точь.
С простодушием ребенка Сильвия поспешила на помощь матери:
— Конечно нет.
— Он и не думал падать с лестницы, если на то пошло, но что приснилось, то приснилось.
— Тебе в самом деле приснился очень интересный сон.
Молли любила, когда ей поддакивают.
— В жизни происходит столько непонятного, Сил.
— Да, мама.
— Прости, Сил, я хочу спросить тебя напрямик: зачем ты вернулась, если не…?
— Знаешь, мама… большинство возвращаются, одни раньше, другие позже.
— Само собой, — охотно согласилась Молли.
Сильвия услышала поворот ключа в замке и с облегчением посмотрела на дверь.
— Ой, мама! Стюарт пришел.
— Вот и хорошо, спроси про мой сон, смотри не забудь.
Стюарт вошел с картонной коробкой, набитой едой, и закрыл за собой дверь. Сильвия успокоилась и заговорила более оживленно:
— Когда я тебя увижу, мама?
— Ну… скажи сама.
— Завтра?
Одобрительно кивая, Стюарт понес картонку в кухню.
— Завтра мне вполне подходит, — мужественно согласилась Молли.
— В котором часу?
— Мне подходит любое время.
— Половина третьего?
— Прекрасно! Очень хорошо, замечательно. Поболтаем, выпьем по чашке чая. Я хочу сказать Стюарту пару слов, если ты не возражаешь.
— Конечно. Он уже здесь, протягивает руку.
Стюарт, заранее улыбаясь, взял трубку.
— Здравствуй, старушка. Ну что теперь скажешь? Твоя дочь снова дома, верно я говорю? Представляю, как вы завтра почешете язычки.
Проходя в кухню, Сильвия слышала доносившиеся из трубки раскаты хохота, который еще ребенком называла мамин «мужской» смех, потому что так мама смеялась только с мужчинами. Молли пронзительно взвизгнула, потом расхохоталась, и Сильвия мысленно снова увидела сорокалетнюю Молли. В черном платье, увешанная побрякушками, в туфельках на высоких каблуках, Молли стоит, опираясь на одну ногу, отставив другую в сторону. В одной руке она держит стакан пива, а другой хлопает себя по груди, показывая, что не в силах совладать со смехом. Выкладывая из коробки еду, Сильвия прислушивалась к словам Стюарта, пытаясь уловить в его голосе напряженность или фальшь. Безуспешно. Громогласные добродушные шуточки Стюарта звучали совершенно естественно, он откровенно радовался каждому своему слову. Сравнение с ее собственным разговором — вымученным, холодным, безучастным — привело Сильвию в уныние. Но в глубине памяти где-то далеко-далеко вспыхивали видения ее детства: над чем-то они хихикали вместе с матерью, секретничали, ходили по магазинам, держась за руки. Сильвия положила фрукты в вазу и понесла в комнату.
— Понимаю, — говорил Стюарт. — Прости, старушка, я не смогу ее подвезти. Но ты ведь знаешь, как это делается: выходишь на улицу и держишь кошелек наготове. — Стюарт повесил трубку. — Вот так, — сказал он. — Рада до смерти. — Стюарт сам был рад до смерти. — Мать просто счастлива, что ты вернулась, Сил. Выглядишь ты сейчас получше. А как себя чувствуешь?
Сильвии хотелось сказать: «Как расстроенный рояль. Никак не могу попасть в тон маме». Но едва заходил разговор о Молли, как она не могла попасть в тон Стюарту. Стюарт был старше Сильвии на восемь лет, во время развода родителей Сильвии, маленькой девочке, казалось, что отец и мать раздирают ее на части, а Стюарт, уже взрослый молодой человек, яростно и неколебимо отстаивал интересы матери. Слепую любовь Стюарта, его верность и преданность Молли Сильвия воспринимала как укор.
— Не в своей тарелке, — ответила она.
— Его не поймешь. Кажется, он начисто забыл, как что пишется. А он ничего не забыл.
Сильвия вспомнила: отец писал «пличо» вместо «плечо», но это воспоминание относилось ко временам ее юности. Джек Корнок, как и Молли, никогда не писал писем, правда, его послания, составленные Гретой, сохраняли свойственный ему добродушно-шутливый тон, а жены Гретиного поколения обычно писали письма и за себя, и за мужей, поэтому отсутствие писем от отца ранило Сильвию не так больно.
— По словам мамы, ругается он без малейших затруднений, — сказала Сильвия.
— Неправда. Просто ругательства он и раньше выговаривал правильно, а другие слова нет. В один прекрасный день он замолчал, совсем. И я его не осуждаю. Сама подумай: хочешь сказать «дверь», а получается «зверь». Унизительно. Врачи считают, что это второй инсульт, я говорил тебе?
Брови Стюарта вопросительно поднялись, три глубокие борозды на лбу повторили изгиб бровей. Сильвия покачала головой.