— Не знаю… — пробормотала Сильвия. Она чувствовала себя такой же беспомощной, как в первые дни после приезда. — Если вы… — начала она.
— Что ж, поскольку у тебя нет желания увидеть отца прежде, чем его увезут… — сказала Грета, в сущности сама отвечая на свой вопрос.
— Не знаю… это не то, ради… — Но Сильвия не договорила. «Не то, ради чего я приехала», — хотела она сказать, и не договорила, потому что ее слова могли прозвучать как злая насмешка. Она предпочла спрятаться за вежливой фразой времен своей юности: — Нет, спасибо.
— Как хочешь. Стюарту я позвонила. Гермиона позвонила мне сама, я попросила ее разыскать Гая. Его все-таки тоже нужно предупредить. Гарри я позвоню попозже, когда он доберется до работы.
Голос Греты, спокойный, уверенный, чуть холодноватый, свидетельствовал, что в отличие от Сильвии она твердо знала, как себя вести. Сильвия вспомнила ее поднятое вверх лицо, когда она подставляла к свету ушко иголки, синяк у нее на шее и спросила с внезапно прихлынувшей теплотой: — А как вы, Грета, себя чувствуете?
— Я выспалась и чувствую себя гораздо лучше.
— Сидди с вами?
— Нет, уехал домой, но Бен здесь.
— Я приеду сегодня вечером вместе с Гарри.
— Хорошо, приезжай вечером.
Грета положила трубку, Сильвия легла на неприбранную постель и уставилась в потолок. Горе, думала она, все расставило бы по местам, но она не чувствовала горя. Сильвия заставила себя сесть и позвонила Стюарту домой. Ей никто не ответил, тогда она позвонила ему на работу. Еще не было половины девятого, Стюарт сам снял трубку.
— Стюарт, кто-то должен сказать маме.
— Я уже сказал, мама очень огорчилась.
— Стюарт…
— Что?
— Как это будет происходить?
— Спрашивать у Греты про копию завещания, пожалуй, еще рановато.
Сильвия подняла голову, свободной рукой откинула волосы назад.
— Я имела в виду похороны.
— Нам сообщат, Сил.
— Значит, я ничего не должна делать?
— А что ты можешь делать?
— Не знаю.
Стюарт помолчал, потом сказал:
— Во время похорон будет служба.
— Служба? Религиозная служба?
— Как всегда.
— Почему?
— Может быть, иногда не бывает службы, но на всех похоронах, где я присутствовал, всегда была служба.
— Я никогда не была на похоронах. Мне не приходилось хоронить никого из друзей, а из родных отец — первый.
— Из родных для меня тоже.
— Я взяла напрокат машину, нужно будет отказаться, — сказала Сильвия.
— Наверное, ты в состоянии сама с этим справиться?
Сильвия позвонила и отказалась от машины, сбросила халат Гарри и решила надеть индийское платье. Когда она вдохнула его пряный запах, ее вновь закружил вихрь желаний, но на этот раз она расслышала голос — свой собственный голос, — который беззвучно сказал ей, что теперь она сможет побывать и в Индии, и в Китае — везде.
Хотя Тед Китчинг парился, окунался в ледяную воду, хлестал себя веником и глотал лекарства, хотя он побрился, тщательно оделся и надушился, выпученные покрасневшие глаза и неуверенные движения выдавали его состояние. У Розамонды глаза были нормальные, полоска пластыря закрывала царапину на щеке. Они стояли в холле и кричали друг на друга.
— …Хорошая же ты мать, дома не удержала.
— Он ушел прежде, чем я проснулась.
— Вот где дал о себе знать твой полоумный дедушка. В моем сыне.
— Ничего подлее ты не мог сказать. — Тед встретил Розамонду на пороге дома, она уходила с двумя большими чемоданами и остановилась, глядя в лицо мужу. — Я тебе никогда этого не прощу. Никогда! Метью написал мне: «Позаботься о бабушке».
— Позаботься о бабушке! — Тед толкнул чемодан и покачнулся. — Если ты собралась ухаживать за матерью, зачем тебе, черт возьми, эти огромные чемоданы?
— Я уже сказала: может быть, я останусь у мамы.
— Всего лишь «может быть»?
— Дай мне пройти. — Розамонда взяла один из чемоданов.
— Машину что, тоже упаковала?
Розамонда открыла дверь: — Машина мне не нужна.
На верхней ступеньке лестницы появился Доминик, он не знал, спускаться вниз или нет. За стеной сада дважды просигналило такси. Тед оторопело смотрел, как Розамонда, сгибаясь под тяжестью чемоданов, с трудом шла по узкой асфальтированной дорожке к калитке. Когда она уже вышла на улицу, Тед внезапно пришел в себя.
— Ты меня слышишь? — прокричал он. — Назад не приходи!
Доминик убежал.