Пауза.
– Ещё один член жюри, сегодня он исполняет обязанности директора, тоже юрист. И он тоже поддержал все три вопиющих нарушения законного порядка! Вы думаете, на этом всё?! Нет!
А вот теперь держите самый тяжёлый добивающий удар.
– Против этих возмутительных нарушений закона не протестовал ни один старшеклассник юрист. Ни один! Ни устно, ни письменно! Ни один юрист не подписал наше обращение в министерство. Их всё устраивает! Их устраивает нарушение закона, происходящее у них на глазах! Мнение начальника для них выше закона! Собственная выгода для них выше закона!
Долгая пауза. Судя по выражениям лиц, сенсация и уровень скандальности настолько высок, что профессиональное возбуждение меняется на шок.
– Наше требование вовсе не в восстановлении справедливости! Наши главные требования совсем другие! Все преподаватели Лицея, ведущие юриспруденцию, должны быть уволены с формулировкой «профнепригоден»! Все юристы, учащиеся старших классов, все сто человек из девятых и десятых классов должны быть отчислены из Лицея! С такой же формулировкой в личном деле! Вот наши требования! И пошлём мы их не в министерство просвещения, а премьер-министру и Президенту. Открытым обращением в газетах и телевидении!
А вот сейчас наступает тишина. Оглушительная. Все настолько примерзли, что ни словом, ни жестом не мешают нам уйти.
Да, вот так! В жалобе, что мы подали в департамент, красной нитью, хоть и подспудно, сквозила детская обида на несправедливость. Были намёки на нарушение Положения, но невнятные и слабо обоснованные. Комиссия легко вывернется при желании. А желание у них точно есть. Они даже не поговорили ни с кем, а от меня закрылись, как от чумной.
Мы едем домой, папочка за рулём. Довольный, как лев, только что откушавший свежую и вкусную антилопу.
– Тебе повезло, дочь, – рассказывает он по дороге, – министерство не успело поднять лапки кверху, иначе пришлось бы запретить тебе такую мощную волну поднимать.
Успеваю перехватить вскинувшуюся Данку. Как же, её священную свободу ограничивают!
– (Твоя свобода – штука, ограниченная со всех сторон)
– (Я – не крепостная!)
– (Конечно, нет. Ты просто дура. Защищаешь своё право вредить отцу? Нет у тебя такой свободы! Не заткнёшься – в камеру закину. И пинков навешаю), – хватило отповеди, моя малолетняя реципиентка ворчит, но глухо и вдогонку.
– Что у вас там с министерством?
– Мы им поставим условия: цена в два раза больше, предоплата в пятьдесят процентов. И жёсткий график денежных перечислений. Но пока молчат. Если они хотя бы переговоры начали, пришлось бы тебя придерживать. С болью в сердце, конечно, – последнюю фразу папахен говорит с улыбкой.
Не улыбнуться в ответ невозможно, красивый он мужчина. Повезло с ним мачехе. А мне так повезёт? Неужели мне так и достанется всего лишь Пистимеев… н-ю-ю-ю, что за дела?
– Как думаешь, пап, а ролик со мной телевидение выпустит? – мне надо выбросить Пистимеева из головы, а то разливается внутри какое-то неуместное томление.
– Тебя сильно огорчит, если нет? – папахен кидает на меня испытующий взгляд.
– Мне фиолетово, – применяю недавно вошедшее в моду словечко. Папочка сразу не включается.
– Это как?
– Фиолетово, до лампочки, по барабану, – охотно расшифровываю, – всё равно мне, короче…
С минуту папахен переваривает. Кажется, его удивляет моё отношение.
– Мы сразу узнаем, когда дойдёт до кое-кого. Если переговоры с министерскими вдруг пойдут, как по маслу, значит, они поняли, что их ждёт. Среди журналистов был один наш. Мы его придержим. Остальных, включая телевизионщиков, притормозят они.
– А если не смогут притормозить?
– Если не смогут, их трудности. Мы государственные каналы не контролируем.
Разоткровенничался папахен. Это мне плюшки за разумное и сдержанное поведение. Где-то я понимаю подростковый максимализм Данки. Не сказать, что ситуация совсем мерзкая, но лёгкий неприятный запашок есть.
– (Успокойся, дурочка!), – Данка бурчит что-то невнятное и недовольное, – (Мы сделали всё, понимаешь, всё! Всё, что могли. Дальше – дело взрослых).
– Пап, давай так, – пытаюсь нащупать компромисс, – делайте, как знаете. Но если что, в частном порядке, в рамках лицейского общения, я им врежу. Точно так же, как в интервью. Договорились?
Думал папахен долго. Мы уже приехали, а он всё размышляет.
– Хорошо. Но ни в коем случае не журналистам, – говорит он уже на выходе с парковки. – В конце концов, вы подростки, никто не ждёт, что вы будете держать язык за зубами.