На похороны Има явилась одна.
Встала за жидким рядком ссутуленных спин, возле такой же ссутуленной, сгорбленной под тяжким гнетом бытия, раките. Ветер трепал серые листья на обвислых ветках. В деревне надрывно, с подвываниями лаяла собака. Отпевание подходило к концу. Кто-то, не дослушав, уже брел с погоста прочь, а Има все стояла и наблюдала, как, не дождавшись, пока пастор закончит, пара жилистых вертких, словно хорьки, подростков заработала лопатами. Полетели на старухин гроб комья глинистой земли.
Бум-бум-бум — звучал земляной дождь.
— Девочка моя, неужели одумалась? Больше не водишь компанию с силами зла? — Илай кое-как завершил отпевание и, на ходу пряча за пазуху изображение святой, приблизился к Име.
Мортелунд. Центральная Цитадель
Башню пронизывал холод.
Небольшие покои под самой крышей — мертвые обычно не жадны до роскоши — согревало лишь пламя свечей. Помещения для нежити не топили — зачем? Гобелены, на которых выцветшие сцены боев и охот едва читались, почти не держали сквозняка. Пустой зев камина, как напоминание о том, что здесь когда-то жил большой огонь, хранил в себе черноту. Слабый свет выхватывал из мрака ошейники и поводки, висящие на стенах, расставленные по периметру миски, разложенные по полу подушки и ковры — всего этого ровно на семь персон. Именно столько питомцев-монстров Люсьена держала в своем жилище.
Мертвая сидела в старом кресле-качалке и занималась самым ненавистным из возможных дел — вышивкой. Правила символ на новом знамени. Герб рода должен быть идеальным, но живые мастера, получив оплату, совсем не постарались, решив, видимо, что нежити чужда эстетика. Сделали топорно и некрасиво, и теперь морда хохочущей лисы больше походила на рыдающую.
Люсьена не терпела подобного. Такие вещи, как боевое знамя, должны быть идеальными! А кого впечатлит столь уродливая и кривая лиса? Пришлось переделывать…
Ненавистное, унизительное занятие.
Память Люсьены, уже частично растерявшая яркость и четкость картин былого, цепко выхватывала момент, когда она, живая еще, маленькая, стояла, понурившись, перед властным отцом и выслушивала от него очередное: «Дочери годятся лишь для того, чтобы заниматься готовкой да вышивкой и в зеркало глядеться»… Видят небеса, Люсьена всеми силами пыталась доказать обратное, но ее отец — друг главнокомандующего короля Данмара и его ординарец — во время учебных поединков желал замечать лишь двоих своих сыновей. Даже когда раздосадованная Люсьена обращала их, вопящих о пощаде, в позорное бегство, родитель делал вид, будто ничего не произошло, и смотрел на дочку, как на пыль…
Зубы мертвой скрипнули в темноте, лег на полотно очередной безупречный стежок.
Безупречное знамя для безупречной армии. У Люсьены тысяча воинов, послушных, словно струны мандолины в руках умелого музыканта. Она видит свое войско, понимает, чувствует его. Ее солдаты — как часть организма, они приращены к ней. Они ходят идеальным строем — а это ого-го как непросто, заставить подволакивающих ноги мертвяков идеально ходить. В сражениях они быстрее и согласованнее многих. Иные личи, не скупясь, губят своих мертвых солдат, чтобы после собрать из погибших очередной урожай, а у Люсьены никто не идет зря в расход. У иных личей, что ни битва — то новая нежить, не знающая толком хозяйской руки, а у Люсьены все вышколены, и в рядах полный порядок.
Она хороша здесь, в Мортелунде. И это злит, потому что она могла бы быть живой, там, в Данмаре…
… живой и не менее успешной в делах войны.
У нее должна быть, пусть не другая, но настоящая, полная дел, задумок и эмоций жизнь.
При жизни Люсьена, как могла, пыталась доказать свою состоятельность отцу. Объяснить, что она — нечто большее, чем просто украшение интерьера в замке Фур, но глава семейства не слышал и не видел ее в упор. Итог был печален — Люсьену отправили на смерть, когда у рода обнаружилось древнее проклятье, снять которое можно было, только пожертвовав кем-то из членов семьи.
И самой бесполезной отец счел ее…
— Люсьена! Можно тебя на пару сло… Ай, зараза! Чтоб тебя! Ногу отпусти! — выругался появившийся в дверях незваный гость.
То ли он поднялся в башню абсолютно неслышно, то ли хозяйка покоев слишком сильно погрузилась в свои мысли… Первым чужака заметил неказистый коротконогий монстр, похожий на помесь ящерицы, бульдога и табуретки. Он бросился на вошедшего и с рычанием впился ему в сапог. Следом с лежанки царственно поднялась могучая левкрота, по-песьи вскинулась передними лапами гостю на грудь. Острые копыта зацепили и порвали ветхую ткань поношенного мундира.