— Ульяна, смотри, у тебя уже макароны совсем холодные. Пора их есть! Ты же руки помыла?
— Да, — не заметив хитрой уловки отца, ведётся ребёнок. — И в туалет сходила, как ты сказал. А когда смывала, клышку заклыла. А то злые миклобы полетели бы. Мыло было хитлое, убегало от меня.
Тихо кашлянув, я захожу на кухню. Вытираю влажные ладошки о ткань халата. Ловлю на себе два взгляда. Один наивный и заинтересованный. А второй тёмный и… жадный.
Я задыхаюсь. Опускаю глаза на босые ноги, шевелю пальцами, перекатываюсь с пятки на носок и вновь вскидываю голову. Чтобы увидеть, как взгляд Степана охватывает меня с ног до головы, особенно долго задерживаясь на коленях, выглядывающих из-под объёмного халата и на босых ступнях.
— Вау, ты такая класивая! — восторженно говорит Ульяна.
— Спасибо, Ульяша, — я широко улыбаюсь девочке.
— Садись кушать. Папа говолит, что макалоны остыли. А там ещё торт в холодильнике. Я сама видела, — девочка приподнимает брови и доверительно мне кивает. — Папин любимый.
Я улыбаюсь и, стараясь не смотреть на босса, занимаю место рядом с девочкой. Она сидит на высоком стуле так, чтобы локти были расположены на столе. Перед ней тарелка с нарисованными на каёмке принцессами, в руках ложка.
Стоит мне только опуститься на стул, как на стол опускается тарелка с макаронами и котлетами. Честно говоря, никогда бы не подумала, что босс питается обычной едой. Я привыкла к тому, что ему часто доставляют блюда из ресторанов. Или я за ней бегаю. А сейчас мы почему-то поменялись ролями. Теперь босс за мной ухаживает.
— Приятного аппетита, — протягивает мне вилку.
— Спасибо, — мой голос сейчас больше похож на писк.
Осторожно, боясь вновь дотронуться до кожи Степана, забираю вилку и склоняюсь над тарелкой.
— Приятного аппетита, — желаю тихо.
— Плиятного! — весело щебечет Ульяна, не замечая напряжения, повисшего на кухне. — Милсафа, а ты знаешь, кто такой Шалик?
— Ульяна, когда я ем, я глух и нем. Помнишь? — строгий голос Степана перекрывает беспечный звонкий голосок.
— Ну папа, — говорит с возмущением Ульяна.
— Я твой папа, да. И я тебе напоминаю, что когда мы едим, мы делаем это молча, — я кидаю взгляд из-под ресниц на серьёзного босса, который всеми силами пытается быть строгим с дочерью.
Девочка начинает хныкать, а потом и вовсе отталкивает от себя тарелку. Макароны разлетаются по столу, попадая на одежду. Котлета и вовсе падает на пол. Ульяна вжимает голову в плечи и побитой собачкой смотрит на отца. В её глазах начинают собираться слёзы.
Степан молча сверлит дочь взглядом, и я решаю вмешаться. Склоняюсь к ребёнку.
— Ульяша, ну что ты? — мягко спрашиваю, касаясь её плеча. — Не стоит расстраиваться из-за таких мелочей. Макароны можно убрать, а котлету поднять. Правда?
Ульяна шмыгает носом и смотрит на меня заплаканными глазами. Видно, что ей очень стыдно за свою выходку. Степан молча наблюдает за нами, его лицо остается непроницаемым. Я стараюсь не обращать на него внимания и полностью сосредотачиваюсь на девочке.
— Давай я тебе помогу? — предлагаю, и, не дожидаясь ответа, беру салфетку и начинаю аккуратно вытирать стол от макарон.
Ульяна тоже берет салфетку и присоединяется ко мне, помогая убрать весь беспорядок. Котлету поднимаю с пола и выбрасываю в мусорное ведро.
Когда с беспорядком покончено, я снова поворачиваюсь к Ульяне и улыбаюсь ей.
— Ну вот, видишь, как все просто? А теперь давай договоримся, что в следующий раз мы будем кушать аккуратнее, чтобы макароны не разлетались, а котлеты не падали на пол. К еде нужно относиться бережно, ведь папа ходит на работу и зарабатывает деньги на неё. Ты будешь аккуратнее?
— Холошо! — кивает со всей серьёзностью, поджимая губы и вытирая кулачками слёзы со щёк.
— И разговаривать не будем, когда кушаем, да?
— Но я столько хочу ласказать! — упрямо сводит бровки и икает.
— Я тебе верю. И очень сильно хочу послушать. Но когда ты кушаешь и разговариваешь, можно сильно подавиться едой.
— И тогда ангелы заберут на небо?
Я немного теряюсь от такого вопроса, но быстро беру себя в руки.
— Да.
— И папа расстроится?
— Да. Но ты ведь и сама всё прекрасно знаешь. А папа очень расстраивается, когда ты его не слушаешься.
— Плости меня, папотька, — виноватый взгляд достаётся Степану.
— Я на тебя не злюсь. Но разозлюсь, если ты ещё раз так поступишь, — поплыв, но стараясь говорить строго, отвечает Степан.
Вижу, что он готов целовать маленькие ножки, только бы не видеть слёз в голубых, но лукавых глазах.