— И что теперь? — спрашивает он. Вопрос не ко мне. Ко всем.
— Теперь мы стоим, — говорю я. — Мы стоим здесь, и мы печатаем. Пока они пытаются заткнуть один рот, мы становимся голосом всех. «Молот» не замолчит. Но ему нужны не только слова. Ему нужны стены. Пока Ашгара нет, этими стенами будете вы. Если решите остаться.
Я смотрю на них, на этих людей, чью жизнь и труд я когда-то, казалось бы, знала лишь по сводкам налогов. Теперь я вижу в их глазах то же, что горело в глазах Ашгара, когда он чинил станок. Усталость от неправды. Готовность к бою.
Кузнец сплёвывает.
— Моего брата на тех угольных поставках калекой сделали, — говорит он просто. — Из-за гнилых креплений, на которых кто-то сэкономил. Я остаюсь.
Один за другим, без пафоса, они кивают. Отступают к стенам типографии, занимают позиции у ворот, у переулков. Это не армия. Это живой частокол. Грубый, неровный, настоящий.
Я поворачиваюсь, чтобы зайти внутрь, и ловлю ошеломлённый взгляд миссис Элси.
— Барышня, — шепчет она. — К вам. Через чёрный ход.
В маленьком, задымлённом дворике за складом бумаги меня ждет девушка. Не из тех работяг, кто стоит сейчас у ворот. Её платье простое, но чистое, а лицо закрыто капюшоном. Но я узнаю её, это Лора, бывшая горничная моей тётушки, уволенная за излишнюю болтливость и острый язык. Её глаза блестят от азарта.
— Барышня Маргарита, — быстро тараторит она, не давая мне вставить слово. — В свете говорят, что вас сожрали машины и вы помешались. Но кое-кто видит иное. Вам нужно быть на балу у герцогини Д’Эврё сегодня.
— Бал? — я смотрю на неё, как на безумную. — Сейчас? Когда…
— Именно сейчас! — она перебивает, хватая меня за рукав. — Все главные будут там. Те, кто ещё не определился. Кто боится скандала, но больше боится оказаться на стороне проигравших. Если вы придёте и если они увидят вас не сумасшедшей, а такой… — она окидывает меня взглядом, от моих рабочих сапог до взъерошенных волос, — …то есть, ну, собой, то это переломит настроение. Слова де Ланкра одно. Вид живой баронессы Вивьер, стоящей за орком и его правдой уже совсем другое. У вас есть платье?
Глава 34
После разговора с Лорой возвращаюсь в цех, никак не зная, что же решить. Цифры в отчётах пляшут перед глазами, сливаясь в серую рябь. Ашгар там, в каменной клетке, а я должна думать о балах. Абсурд. Лора с её прошлой жизнью в услужении видит в этом шанс. Я вижу только новую, изощрённую ловушку. Меня выставят сумасшедшей, опозоренной аристократкой, и это станет последним гвоздём в крышку “Молота”.
Страшно ошибиться. Страшно сделать недостаточно. Просто страшно.
К вечеру, когда сумерки вползают в высокие окна цеха и окрашивают станки в синеватый свинец, я всё ещё сижу за своим столом. Бумаги не движутся. Миссис Элси приносит чашку холодного, недопитого чая. Её рука мелко дрожит, и чашка бренчит о блюдце.
— Вы ведь не пойдёте, барышня? — шепчет она, и в шёпоте слышится мольба.
— Не могу не пойти, — отвечаю каким-то плоским, чужим голосом, который эхом разносится по тихому помещению.
Платье. Эта проблема кажется мелкой, почти пошлой на фоне тюрьмы и возможного разгрома. Но она вырастает в непреодолимый утёс. Миссис Элси тогда внезапно приносит одно-единственное платье, бережно упакованное в белую ткань.
— Это не моё, барышня, — её голос становится ещё тише. — Это хозяйкино. Из её прошлой жизни. До замужества. Она говорила хранить для трудного дня.
Она разворачивает ткань и там я вижу платье безнадёжно, бесповоротно устаревшее. Мода двадцатилетней давности. Нелепые рукава-буфы, наивный, почти детский вырез, цвета унылой, выцветшей сирени, которую когда-то с претензией называли “пепел розы”. Это платье молодой провинциальной дворянки без большого состояния и столичного вкуса, отчаянно пытающейся казаться своей. Платье-неудачница.
Я молча смотрю на него. Лора, появившись как раз в этот момент, не издаёт ни звука. Потом закусывает губу.
— О… — глухо восклицает она. — Идеально.
— Идеально для чего? — мой голос ломается на полуслове. — Чтобы надо мной смеялись? Чтобы они окончательно убедились, что Вивьер пала так низко, что даже приличного платья надеть не может?
— Чтобы вас жалели, — поправляет она безжалостно. — И чтобы ваши слова прозвучали не как угроза взбунтовавшейся баронессы, а как отчаянный крик женщины, которую довели до того, что она надела… это. Жалость разъедает уверенность сильных. Им станет неудобно. А когда сильным неудобно, они делают ошибки.
Я прикасаюсь к ткани. Она хорошего качества, плотная. Фасон… Я представляю, как в таком же, может быть, ходила моя мать в моём возрасте. Как на неё, наверное, тоже смотрели с жалостью. Жар стыда, острого и живого, заливает щёки, шею, уши. Надеть это значит публично, добровольно примерить ярлык полного социального краха. Не стать работницей, а стать жалкой аристократкой, не сумевшей сохранить даже видимость приличий.