В свертке лежит каравай душистого, еще теплого хлеба, с хрустящей, золотистой корочкой. Простой хлеб. Самая дорогая из всех наград.
Ашгар берет каравай, тяжелый и живой, в свои большие руки. Он кивает. Мужчина кивает в ответ. Никаких слов больше не нужно.
Мы заходим в цех. Гул машин встречает нас как старый друг. Лео уже запустил наш новый модуль, и тот печатает рекламу для открывающегося чайного магазина. Домовые, сверкая латунью, деловито снуют между станками, где выйдет новый номер газеты. Все так же, как вчера. И совершенно иначе.
Глава 43
Зал городского суда пахнет старым деревом, пылью и строгой важностью момента. Я сижу на жесткой дубовой скамье для публики, пальцы теребят складки своего темно-синего строгого платья, не привлекающего лишних взглядов. Рядом, занимая собой неприлично много пространства, сидит Ашгар. Он не шевелится, не выказывает нетерпения. Он просто смотрит. Его взгляд, тяжелый и внимательный, будто взвешивает каждого, кто поднимается на свидетельское место.
На скамье подсудимых сидят те, кого раньше называли “надежными подрядчиками”. Лица у них озабоченные и напуганные. Хозяин складов, поставлявших гниющие балки для портовых кранов. Управляющий конторой, десятилетиями рисовавший липовые сметы на ремонт городских фонарей. Их адвокаты что-то шепчут, листают бумаги. Воздух гудит от тихого, делового унижения.
Свидетель — мастер с судоремонтных доков. Он говорит негромко, путается в терминах, но его показания, подкрепленные нашими старыми публикациями и выписками из тех самых муниципальных отчетов, что мы теперь печатаем, ложатся как кирпичи. Цифры, даты, номера партий некондиционного железа. Судья, седой мужчина с лицом, вырезанным из желтого мрамора, внимательно слушает. Он смотрит на подсудимых не с гневом, а с холодным, профессиональным разочарованием, как на брак в хорошо отлаженном механизме.
Это и есть наша победа. Окончательная.
Когда судья удаляется для вынесения приговора, мы выходим в коридор. Здешний воздух легче, но все еще пропитан формальностью.
— Довольна? — спрашивает Ашгар, останавливаясь у высокого окна, из которого виден дождливый городской двор.
Я задумываюсь. Нет ликования. Нет даже особого облегчения.
— Не знаю, — честно признаюсь я. — Я думала, буду чувствовать больше. А это похоже на… на подведение баланса в годовой бухгалтерской книге. Ошибки найдены, виновные установлены, убытки списаны. Все правильно, но сколько всего потеряли мы, пока пытались обратить на эту проблему внимание?
Он лишь загадочно ухмыляется и мягко притягивает меня к себе за талию чуть ближе.
— Жизнь не всегда справедлива. Но Молото выстоял, обрёл новую славу, известность и вес. Это того стоило, что до материальных вещей, это наживное. Идём.
За порогом здания суда мы садимся в наемную карету и Ашгар называет кучеру адрес в Верхнем городе. Я вздрагиваю.
— Зачем? Там…
— Там сегодня нам нужно кое-что посмотреть, — перебивает он, и в его глазах, впервые за весь день, появляется что-то, кроме сосредоточенной серьезности. Легкая, едва уловимая искра.
Карета взбирается по мощенным булыжником улицам. Знакомые фасады, знакомые решетки парков, знакомое чувство чужеродности, которое теперь уже не жжет, а лишь слегка щекочет нервы. Мы останавливаемся на тихой, обсаженной старыми липами улице, где особняки чуть скромнее, но от этого лишь солиднее.
Ашгар выходит, помогает мне спуститься. Перед нами — ограда из кованого железа и за ней — дом. Не самый большой, но прекрасных, строгих пропорций. Трехэтажный, из светло-серого камня, с высокими окнами и немного печальным, заброшенным видом. Листва давно не подстрижена, статуя у фонтана покрыта темным мхом.
И у меня перехватывает дыхание. Не потому, что дом прекрасен. А потому, что я его знаю. Каждый завиток на решетке ворот, каждый выщербленный камень на ступенях крыльца.
— Это… — я не могу выговорить.
— Усадьба Вивьер, — спокойно заканчивает за меня Ашгар. Его рука лежит на моей спине, твердая и теплая. — Вернее, была. Банки продали ее с молотка, потом она сменила двух владельцев. А теперь… — он делает паузу, смотрит на меня, оценивая реакцию, — теперь она свободна. И ждет новых хозяев.
Я молчу, не в силах оторвать взгляд от фасада. Здесь я родилась. Здесь умерла мать. Здесь отец медленно терял состояние и рассудок. Здесь я выучила все потайные ходы и скрипучие ступеньки. Это — мое прошлое. Не только светское и легкомысленное, но и горькое, тяжелое.