Он разворачивается, чтобы уйти, его плащ взметается тёмным крылом.
— Ашгар, — окликаю я его, впервые решившись на имя. Он оборачивается, и в его глазах читается вопрос. — Спасибо. За… за сопровождение.
— Как я уже сказал, мне было по пути, — коротко пожимает плечами он и оставляет меня одну.
Я захожу внутрь, запираю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Тишина комнаты уже не кажется враждебной. Завтра Молот нанесёт ещё один удар.
Утро я являюсь на работу ровно в семь, с аккуратно составленным отчётом и выписками, подчёркнутыми красными чернилами.
Ашгар уже на месте. Он берёт мои бумаги, пробегает по ним взглядом, и я снова вижу ту самую тень ухмылки.
— Хорошо, — говорит он. — Очень хорошо. Теперь слушай.
Он отодвигает отчёт и кладёт передо мной чистый лист.
— Мы не будем ждать их следующего шага. Мы ударим первыми. Ты подготовишь черновой вариант статьи на основе своих находок. Без эмоций. Только факты, цифры, цитаты из их же отчётов. Пусть цифры кричат за нас.
— Я… я сделаю это, — отвечаю слегка неуверенно, ведь никогда подобным не занималась.
— Не беспокойся, финальные правки внесу я. Это не та информация, которую можно доверять внештатным сотрудникам, которые обычно пишут статьи для нашей газеты. Но ты теперь работаешь здесь и должна быть готова к любому поручению.
— Да, — уже уверенно отвечаю я. — Я готова.
И вот я остаюсь одна за своим столом, с дрожью в коленках и стопкой старых газет. Я погружаюсь в чтение. Сначала текст кажется мне грубым, лишённым изящества. Но постепенно я начинаю видеть его архитектуру. Каждое предложение это кирпич. Каждый абзац словно удар кузнечного молота.
Здесь нет места метафорам, только факты, уложенные с такой неумолимой логикой, что они становятся страшнее любой поэзии. Это стиль Ашгара. Прямой. Честный. Сокрушительный. И, кажется, читая эти статьи, я понимаю, почему Молот настолько популярен. Сейчас простолюдины вышли за рамки служения аристократам. Они желают иметь свой голос, и его можно найти в этих строках.
Ашгар Торгар взял на себя роль глашатая народа, и теперь я ещё больше понимаю, почему именно он не пользуется одобрением знати. Однако и наш правитель, вынужденный принимать решения только если совет не будет против, не может перекрыть кислород издательству. Значит, какая-то поддержка у этого загадочного орка имеется.
Я перечитываю свои заметки, пытаясь переплавить сухие цифры в такое же оружие. Перо в моей руке замирает над чистым листом. Страх окутывает меня липкой паутиной неуверенности. Я боюсь ошибиться, написать не так, показаться глупой.
И в этот момент до меня внезапно доносится ровный, спокойный звук его дыхания, смешанный с шелестом переворачиваемой им страницы. Я поднимаю взгляд и обнаруживаю, что дверь его кабинета открыта. И находясь в его приёмной почти напротив него, я даже физически в другом помещении, всё равно оказываюсь рядом.
Он не смотрит на меня, полностью погруженный в свою работу. Но его присутствие, его абсолютная сосредоточенность создают вокруг него силовое поле уверенности. Он не дёргает меня, не торопит. Он просто работает. И своим примером даёт мне понять: здесь нужно просто делать.
Я делаю глубокий вдох, опускаю перо на бумагу и вывожу первое предложение. Оно корявое, неуклюжее. Я зачёркиваю его. Пробую снова. И снова. Шум из цеха, доносящийся сквозь стену, сливается со скрипом моего пера в единый ритм работы.
Глава 8
Исписанный лист в моих руках кажется неподъемным. Чернила высохли, слова застыли в окончательном, неотвратимом виде. Я перечитываю текст еще раз, десятки раз, выискивая недочеты, но мозг отказывается воспринимать смысл. Я вижу только возможные ошибки, только те места, где мой слог может показаться ему недостаточно отлаженным, недостаточно точным, как ход поршня.
Сделать глубокий вдох и пересечь кабинет от моего стола к его оказывается сложнее, чем в тот день войти в эту типографию впервые. Каждый шаг отдается гулко в висках. Я кладу лист перед ним на дубовую столешницу, испещренную царапинами и пятнами от машинного масла.
— Готово, — говорит мой голос, странно тонкий в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в камине и далеким, ровным гудением цеха.
Ашгар не отвечает. Он просто берет лист. Его пальцы, привыкшие к грубому металлу и гаечным ключам, бережно придерживают хрупкую бумагу. И он начинает читать.
Я стою, стараясь дышать тише, почти замирая. Время растягивается, становится вязким и тягучим, как остывающая патока. Он читает медленно, неотрывно, его взгляд методично скользит по строчкам, словно считывает показания с манометра. И затем его брови медленно ползут вниз, смыкаясь в знакомую, суровую складку.