Вибрация порождала по-бунински сопливые реминисценции. Московская зима, которую я всегда терпеть не мог, вспоминалась «селёдкой под шубой», бесконечное стояние в пробках - возможностью поговорить с памятником «сидячему» Гоголю на Никитском бульваре. У меня была традиция: каждый раз замирая в веренице машин напротив памятника, я махал ему рукой и передавал привет от Пушкина. Сознание горстями зачерпывало из памяти самые неожиданные воспоминания. Всё неприятное утекало сквозь пальцы. Подлецы и предатели были оправданы или помилованы.
ххх
- Без очереди, кто желает без очереди? – вдоль вереницы чемоданов вразвалочку прогуливался пограничник.
Увидев заинтересованность в моих глазах, он кивнул в сторону двери с надписью «stuff only». Мы с Настей прогулялись вдоль очереди, сделали вид, что двигаемся к туалетам и проскользнули в заветную дверь, за которой нас встретил потный мужчина в форме таможенника.
- Вам первый выход или второй? – поинтересовался ушлый таможенник.
- В каком смысле? – удивился я.
- Первый – это в министерство Люстрации, второй – в министерство Покаяния.
- Ничего не понимаю, - я насторожился.
- Чего непонятного? Утром вышел указ, что все граждане должны пройти эту, будь она неладна, люстрацию, или покаяться.
- В чём покаяться? – удивилась Настя.
- А хер знает, вот, в газете напечатано, - таможенник протянул мне газету «Голос свободы».
«Указом переходного правительства все граждане российских автономий должны незамедлительно явиться в местные подразделения министерств Люстрации и Покаяния…».
- Бред какой-то… - Настя подняла глаза от газеты.
- Бред – не бред, а те, которые эмигранты – первым делом в министерство Люстрации – потом каяться, а которые свои – сначала покаяться, что жили при бандитском режиме, и только потом люстрация. Нам приказали из аэропорта автобусами вывозить. Вы у нас из которых?
- Хотите взять с нас деньги, чтобы скорее отправить не пойми куда?- я готов был дать ему в лоснящуюся морду.
- Желаете – стойте, а так всего по сто баксов с носа, - протянул руку таможенник.
- Пошёл ты, - я увлёк Настю вон из комнаты.
Очередь уже вовсю обсуждала новость. Кто-то успел позвонить родственникам или знакомым. Кто-то выстраивал предположения, опираясь на воображение и мрачный советский опыт. Настя до своих дозвониться не смогла.
- Давно надо было покаяться, ещё за кровавый сталинский режим, - одобрительно журчала дама пост-постбальзаковского возраста.
- Так люстрация же для чиновников, мы здесь при чём? – недоумевал господин с массивной тростью.
- Велено взять с собой все деньги, нам откроют счета в едином государственном банке и туда их положат, мне сын сказал, - кудахтала дама в леопардовом палантине.
- Что мы гадаем? Закон только сегодня утром приняли, - пытался изображать спокойствие тенор с харизмой звезды провинциальной филармонии.
Ни одного свидетельства человека, прошедшего процедуры покаяния и люстрации, я не услышал. Наша очередь в испуге фантазировала на тему слухов. Не всем понятное слово «люстрация» трактовалась напуганными людьми в диапазоне от порнографии до инквизиции.
ххх
- Какая люстрация, дорогой Андрей Петрович, о чём вы? – три года назад вопрошал меня усталый следователь Скобляков с повадками проспавшего Сенатскую площадь декабриста.
- Это же разумно и естественно, - в очередной раз отвечал я.
- Вы талантливый писатель. Я зачитываюсь вашими книгами. Цитирую. И наверху вы один из самых любимых писателей. Вы им дерьмо на голову льёте, а они вас с удовольствием читают. Как учебник по борьбе с предателями России. Зачем вам всё это? Пишите о любви к родине, о любви к женщине.
- Я весьма продажен, гражданин следователь, готов писать за деньги. Устал от нищеты. Только вы нанимаете в писатели быдло, брызжущее патриотической слюной, а на качественную патриотическую литературу у вас денег нет.
- Наше быдло предсказуемо. Ляпнет какой-нибудь идиот про «чёрную сперму фашизма» - сколько народу радости. А ваша любовь к родине выражается не совсем правильно. Если первое условие счастья для России – свержение действующей власти – какой же это патриотизм?
- А вы видите другие варианты? – мне было действительно интересно, что он ответит.
- Не вижу, естественно, но что это меняет? Думаете, я идиот? Отнюдь, Андрей Петрович. Я всё вижу и всё понимаю. Только перемены вынудят меня и многих моих коллег суетиться, перестраиваться, учить новые лозунги. Но мы будем всегда. Мы вечны. К чему тогда перемены? Только головная боль. Любите родину как-то иначе.