- А на сколько лет тянет моя любовь к родине?
- Каких лет… Уезжайте. С удовольствием буду читать на досуге ваши книги. Только не возвращайтесь. Заклинаю вас! Даже если всё изменится. Никогда! Как поклонник вас прошу.
ххх
Ближе к выходу из аэропорта стало окончательно понятно, что нас с Настей разлучат. Ей, как «соучастнице кровавого режима» предстояло отправиться в министерство покаяния, меня, как эмигранта, отправляли сразу в минЛюстр. Мы обменялись номерами телефонов, договорились созвониться, как только пройдём все предписанные новой властью процедуры. Подойдя к рамке металлоискателя, Настя обернулась. Её улыбка была удивительно нежной и по-детски растерянной. Я мучился, пытаясь найти слова, не нашёл и обрадовался, когда охранник пригласил меня к другому выходу.
- Куда нас везут? – полюбопытствовал благообразный дедушка, напоминавший сельского священника.
Крупный охранник с автоматом на груди проигнорировал вопрос.
- А почему вещи в отдельный автобус? У меня там лекарства! – защищала свою сумку дама в леопарде.
Другой охранник молча вырвал сумку из её рук и подтолкнул женщину к автобусу с зарешеченными окнами.
Дорога от Шереметьево до Москвы была абсолютно свободна. Навстречу попадались только пустые автобусы. Возвращения в любимый город я ждал с каким-то юношеским трепетом. Как второй близости с женщиной. Когда теряешься в догадках: понравилась ли ей первая, и случится ли ещё раз.
Когда мы пересекли кольцевую, сознание отказалось воспринимать реальность. Меня не тронули последствия войны: вывороченная тротуарная плитка, разбитые витрины, сгоревшие автомобили. Я смотрел в окно, индифферентно фиксируя потери и чудом спасённые здания. Маршрут был довольно замысловатым – дорог почти не осталось. От Шаляпинского дома у американского посольства остался только фасад. Когда-то в нём располагалось диссидентское кафе «Печеньки». Вывеска сохранилась фрагментарно. «…фе Печень…». В этом заведении было столько выпито, что такое название показалось более точным. Мы развернулись перед Калининским проспектом и ушли на Герцена. Я переживал, сидит ли по-прежнему Гоголь на Никитском. Когда наш автобус свернул на бульвары, появилась надежда, что смогу в этом лично убедиться.
Центр Москвы, практически уничтоженный бандитами до их свержения, окончательно сравняли с землёй уличные бои. Ещё до моего отъезда активно уничтожали Ордынку, Садовническую, Дмитровку, Арбатские переулки, а теперь не осталось ничего. Пошлого новодела, возникшего на месте исторических зданий, было не жалко. Развалины не оскверняют город. А Москва и не такое переживала.
- Моего дома больше нет… - глядя в окно, прошептал мой сосед по лавке- мужчина средних лет с дрожащими руками, по его щекам текли слёзы.
Николай Васильевич куда-то исчез. На его месте из земли торчала огромная фаллическая инсталляция, ощетинившаяся острыми железными заусенцами – вход в метро, если верить букве «М» на головке. Искусство победившего быдла. Вставили нам, Николай Васильевич, как вы и обещали…
На Комсомольской площади стояло несколько десятков автобусов с решётками. Из них под конвоем выводили людей, вели в здание Ярославского вокзала. На вопросы никто не отвечал, будто все охранники одновременно забыли русский язык.
Над стойками, где раньше продавались билеты, висели транспаранты «Покаяние – залог люстрации» и «Люстрация остановит коррупцию».
ххх
После оглашения приговора трибунала в Гааге к России осталось всего два требования: люстрация и покаяние. Оба радовали своей разумностью и надеждой на будущее. Раскаявшаяся в помрачении Гитлером Германия была замечательным примером. Эмигранты спорили: каяться за почти сотню лет оптом или по каждому пункту. Доходило до потасовок в лондонских питейных заведениях. Романтики, дышавшие полной грудью в девяностые, отстаивали иллюзии тогдашних перемен. Антисоветчики со стажем заступались за Горбачёва, развалившего, по их мнению, империю зла. На счёт люстрации не спорили вовсе. Она казалась настолько очевидной необходимостью, что быстро наскучила и вспоминалась только в тостах и частушках.
Не пиши мне в инстаграм,
Без люстрации не дам!
Опальный бизнесмен Сетчиков открыл в центре Лондона ресторан «Покаяние». Некогда придворный олигарх Озерович тут же открыл напротив паб «Люстрация». Оба заведения процветали. Одновременно, кто-то неглупый наладил выпуск футболок с надписями «Pokayanie» и «Ljustratsia». Эти слова стали брендами, как в восьмидесятые «Perestroyka» и «Glasnost».