Вот примерно такие сейчас у меня мысли. Мне, конечно, жаль, что я никогда больше не увижу ни Гелю, ни Мариту Сергеевну. Я к ним привык. Они обе стали какой-то существенной частью моего личного мира. Без них я буду чувствовать в жизни тревожную пустоту. Собственно, я уже сейчас ее чувствую. Однако я также знаю, что другого выхода у меня нет. Все в жизни заканчивается, все имеет свой срок, свои временные пределы. И если уж что-то действительно выдохлось и завершилось, бессмысленно продлевать его бытие с помощью каких-либо ухищрений. Ни к чему хорошему это не приведет. Фантомы с кладбища прошлого уже никогда не обретут прежнюю жизненность. Они так и останутся пугающими фантомами, втискивающимися в круг живых и искажающими реальность. Ничего, кроме изматывающей тоски, они не приносят. Я это знаю по опыту. И тем не менее, возвращаться домой мне совершенно не хочется. Что я сейчас буду там делать? День сегодня на удивление солнечный, хмурая пелена истончилась, проглядывает сквозь нее хрупкая осенняя голубизна. Отчетливо выделяются на фоне ее – крыши, верхи брандмауэров, антенны, скопища чердачных надстроек. Давно у нас такого дня не было. Я останавливаюсь на набережной, которая в этом месте пустынна, и некоторое время смотрю, как уходит под мост гладкая, будто стекло, темная, ледяная, чуть выпуклая вода канала.
На следующее утро выходит статья, о которой меня предупреждала Вероника. Я покупаю ее в непрезентабельном газетном киоске неподалеку от Сенной площади. Нетерпение мое так велико, что я пытаюсь просмотреть материал прямо на улице. Однако погода сегодня, по сравнению со вчерашней, заметно испортилась: опять сыплется какая-то морось, обволакивающая лицо и руки, ветер налетает порывами – мне даже не удается перевернуть страницу, а многочисленные прохожие, торопящиеся по переулку к метро, довольно хмуро взирают на идиота, который загораживает им путь взбрыкивающей газетой.
В общем, статью мне удается прочесть только дома. И, наверное, это к лучшему, потому что чем дольше я вчитываюсь в мелкий газетный шрифт, для чтения, по-моему, совершенно не приспособленный, тем более сильные и неприятные чувства меня охватывают.
Начинается статья, впрочем, довольно спокойно. В первых двух-трех абзацах Выдра, чья подпись, как и ожидалось, красуется под материалом, говорит о большом значении конференции для современной российской социологии, о ее высоком международном уровне, обеспеченном организаторами, об актуальности обсуждавшихся на семинаре проблем и о признании, которое российская социологии начинает приобретать в этой передовой сфере науки. Все, надо сказать, абсолютно правильно. Конференция действительно продемонстрировала, что институт – и здесь, следовало бы вновь отметить административные заслуги Ромлеева – приобрел определенный авторитет в международных кругах. Возможно, несколько меньший, чем утверждает автор статьи, но все же вполне весомый и обладающий, это главное, серьезным потенциалом. Свидетельство тому – участие в конференции семи европейских стран, а также ученых из США, Канады и даже Австралии. Тут я с Выдрой совершенно согласен.
Далее она рассыпает многочисленные похвалы сэру Энтони, «выдающемуся представителю английской и мировой науки», который заложил основы, выдвинул концепции, образовал фундаментальное направление, организовал целую школу, в данном же случае – удостоил вниманием и оказал честь присутствовать. Причем, это тоже понятно. Выдре ужасно хочется получить приглашение хоть на какую-нибудь зарубежную конференцию. До сих пор, несмотря на все свои героические усилия, прилагаемые уже много лет, несмотря на статьи, интервью, выступления по радио и по телевидению, получить приглашение за рубеж ей так и не удалось. Все же для этого требуется нечто большее, чем газетные публикации. Странно, что от самой Выдры данное обстоятельство ускользает. И также понятно, почему, говоря о наиболее интересных докладах, сделанных на конференции, она даже вскользь не упоминает ни выступление Жени Милька, по-моему, наиболее существенное среди всех, ни сообщений, пусть несколько утомительных, но все-таки любопытных Решетникова и Зенчука, ни речи Нонны Галаниной, блистательно, по словам Авенира, суммировавшей итоги пленарного заседания. Они для Выдры просто не существуют. Кто такой Мильк? Всего лишь старший научный сотрудник. Кто такие Решетников и Зенчук? Не профессора и даже не имеют пока докторских степеней. Какой смысл о них говорить? Зато целых два обширных абзаца она посвящает докладам Рокомыслова и Семайло. Стратегия Выдры здесь считывается мгновенно. Ведь ни Женя Мильк, ни Решетников с Зенчуком, разумеется, не будут решать, кто поедет на следующую подобную конференцию. Они заняты собственными делами, ни к каким «высшим сферам», отношения не имеют. Однако если «мальтийская версия», о которой сейчас, наверное, шепчутся по всем углам, в самом деле станет реальностью, то и Семайло, и Рокомыслов несомненно войдут в состав оргкомитета. Как же без Рокомыслова, который большую часть времени тратит как раз на установление и поддержку своих международных связей, и как же без Андрона Семайло, всего себя отдающего кипучей общественной деятельности. Без них – никак. Без них российский оргкомитет не справится и с половиной работы. Я это говорю на полном серьезе. А где обязанности, там и права. Так что стремление Выдры обиходить нужных людей вполне естественно. Глядишь, и ее тоже включат в «мальтийскую экспедицию». У меня лично это никаких эмоций не вызывает. Эмоции начинаются, когда я перехожу ко второй части статьи.
Здесь Выдра разворачивается уже в полную силу. В первых строках она опять-таки делает реверанс в сторону администрации института, сообщая о большом интересе, который конференция вызвала в городе и о действительной актуальности многих исследований, представленных на обсуждение. Хорошо, что российские социологи все больше обращаются к реальным проблемам страны, это свидетельствует об их гражданской позиции и чувстве социальной ответственности. Данный пассаж предназначен, по-видимому, исключительно для Ромлеева. Выдра таким образом дает понять, что лично к нему она не имеет никаких претензий. Скепсис ее относится к другим докладчикам. В частности, удивление аудитории, сообщает Выдра, вызвало выступление одного из членов группы прикладной соционики, которая уже довольно давно существует в рамках нашего института. Бог с ним, что саму соционику вряд ли можно рассматривать как действительную науку; это скорее набор демагогических практик, используемых некоторыми «модными» ныне течениями в социопсихологии. Можно, в конце концов, согласиться, что какое-то рациональное зерно в соционике есть. Мы вовсе не отвергаем с порога никаких новых методов. Опасения вызывает лишь то странное направление, которое соционические исследования приобретают в указанной группе. Ведь «ностратическое кодирование», «обращение к архетипам», «детские языки» представляют собой, по сути, так называемые «зомбирующие технологии». Они предполагают полное подчинение пациента некоему управляющему «оператору» и внедрение в психику норм, ранее ей не присущих. Человек при этом утрачивает дарованную ему богом свободу, он становится куклой в руках всезнающих кукловодов.
Не более и не менее. Именно то, о чем два дня назад мы разговаривали с сэром Энтони.
На этом месте Выдра ударяется в некоторое философствование и сообщает читателю, что, конечно, ученый имеет право практически на любые исследования. Наука как инструмент познания мира, конечно, универсальна. Мы не можем ограничивать стратегический поиск, поскольку это приведет к остановке прогресса. Однако, являясь бесстрастным исследователем тайн материи, ученый, особенно современный, остается еще и нравственно ответственным человеком. Он не может не задумываться – к каким последствиям приведут полученные им результаты и не будут ли они использованы для достижения неблаговидных целей. В конце концов, ведь и исследования в области генной инженерии и биологическое клонирование, вызвавшее сенсацию несколько лет назад, удалось поставить под достаточно строгий международный контроль, с тем чтобы они не представляли угрозы всему человечеству.
К сожалению, авторы «ностратического кодирования» подобным вопросом даже не задаются. Видимо, дух вседозволенности, уродующий сейчас наше общество, в том числе и науку, отодвинул для них координаты морали куда-то на периферию. Не исключен, кстати, и такой вариант, что под видом независимого исследования, имеющего якобы чисто научные цели, выполняется вполне определенный заказ, обусловленный, прежде всего, политическими мотивами. Мы, конечно, не можем утверждать это с полной уверенностью, но уж очень вовремя появляются эти психокодирующие разработки. Вовсе не исключено, даже если сами члены группы этого не понимают, что подобные методы очень скоро будут использованы для промывки электоральных мозгов. Причем, избиратель, естественно, не будет этого осознавать. Маловероятно, впрочем, что авторы «зомбирующих методик» этого не понимают. Здесь скорее – сугубо коммерческий интерес, вероятно, заслоняющий для них все остальное. Особенную тревогу вызывает тот факт, что эти методы, еще не пройдя соответствующей медицинской проверки, уже вовсю используются на практике – для лечения пациентов, которые берутся, конечно, частным образом. Неизвестно, каковы результаты такого лечения, но то, что оно хорошо оплачиваются, сомнений не вызывает. Причем, одно влечет за собой другое. Нечистоплотность намерений (Выдра употребляет именно это сильное выражение) влечет за собой и нечистоплотность в средствах их достижения. В частности, до сих пор в научной среде было принято, что если уж используешь результаты, полученные другими исследователями, то ссылка на автора в этом случае обязательна. Однако наши «зомбификаторы», вероятно, считают подобные «пустяки» излишними. В частности, и в докладе, который был озвучен на конференции, и в его официальном тексте, вывешенном на стенде для всеобщего ознакомления, присутствует целый абзац из статьи Витомира Олонека, известного чешского социолога, напечатанной в прошлом году в одном из специализированных журналов. Совпадение здесь почти стопроцентное. В. Олонек, например, пишет, что «вербализация архетипов проявляется на ранней стадии становления языка», а в упомянутом докладе – «вербализация архетипов осуществляется на ранней стадии становления языка». Как видим, заменено только одно слово. Может быть, по мнению «социоников», этого интеллектуального вклада достаточно, чтобы, считать данный тезис своим, но по нашему скромному мнению, речь идет о прямом заимствовании. Если, разумеется, не использовать более жесткого определения.