Я в последний раз бросаю на девушку быстрый взгляд — она уже на коленях, с закрытыми глазами, еще сильнее распустила Щит, и по бледному лицу непонятно, сколько еще протянет. Удивительно, но по-прежнему ни один Страж не пробился внутрь — а они пытаются, увеличивая и объединяя атаки.
У нее даже поза необыкновенная. На коленях, но с поднятыми вверх ладошками — вроде почти сдалась, но в то же время выглядит едва ли не нападающей! Я усилием, сковывающим шею, отворачиваюсь — и обещаю ей успеть.
Я убью Зольгарда прежде, чем Тину сломают или ей придется сдаться.
Я успею.
Зольгард прищуривается, когда я целиком и полностью сосредотачиваюсь на нем. Усмехается так, будто уже победил — и кивает на моего отца.
— Думаешь, он не знал о нападениях? Наш король и мой брат, конечно, сволочь — но он не глуп, нет.
— Жаль, того же нельзя сказать о тебе, — устало произношу я, прицеливаясь, как лучше нанести удар.
У меня будет всего один шанс. Одна попытка сделать все быстро и четко — так, как Зольгард не ожидает.
— Он знал, что это я пытаюсь тебя убить! — повышает голос Зольг, снова выпуская серию фаерболов, — знал, но не вмешался!!!
— Потому что он хороший брат!
На этих словах Зольгард натурально запрокидывает голову и ржет, как будто это — самая нелепая вещь в мире. Я не задумываюсь, почему — просто срываюсь вперед, держа в ударной стойке Меч — и попадаю прямиком в грудь, надеясь, что ранил дядю достаточно глубоко.
Из горла Зольгарда издается последний, больше похожий на бульканье смешок — и он оседает на пол, нелепо заваливаюсь в бок. Меч исчезает — и на его месте стремительно расплывается алое пятно.
— Нет… Нет!
Я делаю шаг вперед, проверяя, точно ли этот гад больше никому не сможет принести зла, и замираю над его растерянной фигурой.
— Ты не знаешь… Ничего не знаешь, — бормочет Зольг, и вмиг становится просто жалким, обиженным братом короля, а не опасным начальником Стражи и убийцей, — но и ты, однако, не победил, мальчишка. Мы оба здесь проигравшие…
Он закашливается, одной рукой закрывая наполняющийся кровью рот, а другой слабо указывая куда-то за мою спину. Все пространство вокруг деревенеет — и словно через толщу проламываю воздух, поворачивая шею.
Тина.
Я кидаюсь к упавшей в тот же миг Птичке, успевая глазами зацепить ее последний, отчаянный вдох. Она остается верной себе даже в этот миг, держа Щит до последнего, даже, кажется, дольше чем вообще возможно. Ее маленькое тело беспомощно ложится на пол, когда остатки магии затихают, бурля колокольчиком снаружи, и не находя в привычном теле знакомый дом.
Я сам не понимаю, как оказываюсь рядом.
На секунду замираю, сам беспомощно оглядывая и не зная, как ее вообще коснуться. Такая… Замершая. Неестественно неподвижна, так, что в груди рвется какой-то глухой крик, а мышцы дергаются, желая крушить и все и одновременно не смять бледную кожу девушки.
Я дрожащими руками подхватываю ее плечи, разворачивая к себе, и устраивая на коленях. Баюкаю, убирая с лица волосы, как будто она — младенец, который только уснул.
Она не может быть не спящей.
Она просто в обмороке, просто слишком устала, просто потратила много, как в прошлый раз. Она не умерла, не могла и точка, иначе все, что было — просто пустая глупая хрень…
— Ваше Величество!
Один из Стражей пытается привлечь мое внимание, трогая за плечо, но я поворачиваюсь к нему с таким видом, что он тут же шарахается назад.
Все правильно, верно. Не трогайте, или я сверну шею любому, кто решит оторвать меня от Тины. Я нежно провожу пальцем по щеке, веду к все еще нежно-розовым, приоткрытым губам — и холодею внутри от мысли, что никогда больше ее не поцелую.
Этого. Не может. Быть.
— Птичка.
Мое горло выталкивает ее прозвище, и от хрипа наконец доходит — все не шутка. Страх — липкий и жгучий — змеей вворачивается в сердце, когда я начинаю беззвучно раскрывать рот и трясти девушку за плечи.
— Тина! Тина, черт тебя дери! Ты не могла, нет, нет, нет…
— Сын.
Я резко отворачиваюсь, встречаясь взглядом на еле держащимся на ногах королем. Его осторожно придерживают за локти двое Стражей, пока остальные разбираются с Зольгардом.
— Это ты, — зло выплевываю, злясь на своего отца так, как никогда до этого, — если бы не твоя слепота! Если бы ты меня слушал или хоть раз поверил!