– Умный ты мужик, Афанасий, а простых истин понимать не желаешь. Сам посуди, видел, сколько имений война в распыл пустила? Вон, то же поместье Вакселей, почитай, одни стены закопченные остались. Пожелают хозяева их вновь отстроить да краше прежнего сделать – где деньги брать? Так что кто из них и хотел бы крепостных своих отпустить, да побоится сам без штанов остаться. По миру с сумой идти кому ж охота? Так что очень скоро забудут прежние заслуги. Кое-где кое-кого по личному желанию барина за геройство, может, и освободят, но из сотен тысяч – лишь единицы.
Лицо Афанасия в этот момент делалось мрачным, он вздыхал грустно.
– Дай вам бог, Сергей Петрович, долгих лет жизни и крепкого здоровья. Вы-то нас, поди, не оставите.
– Не оставлю, – вновь и вновь обещал я.
Проходило время, и Михалыч вновь заводил этот разговор, будто позабыв о наших прежних беседах.
– …Но ведь, скажем, в войске государевом ежели кто рекрутом пошел, то ему после службы воля обещана, а мы-то не по набору, а своей волей, за веру, царя и Отечество…
Я только вздыхал и вновь заверял, что как бы то ни было и во что бы то ни стало выкуплю соратников на волю. Вот теперь их ждал скрытый марш под Москву, где в моем поместье Мещерское староста уведомлялся письмом о приходе каравана, о необходимости освободить для них господский дом и не вмешиваться в дела Афанасия и его людей. Староста и в прежние времена не стал бы перечить князю, но теперь, когда имя Трубецкого летело впереди самых лихих коней, и вовсе готов был душу заложить, лишь бы угодить грозному хозяину.
Однако поскольку, как уже говорилось прежде, война ведется ради последующего мира, наступило время позаботиться о нем, о том, как он будет выглядеть после того, как отгремят победные фанфары и высохшие лавры будут годиться разве что в суп.
Можно было не сомневаться, что русские войска, предводительствуемые Кутузовым, ведомые отличными, испытанными в боях генералами, неминуемо вытеснят жалкие остатки некогда великой армии с территории России. И хотя полководческий гений Наполеона по-прежнему не знал себе равных, ему все же было суждено подписать отречение и отказаться от дерзновенных планов переустройства Европы. И если императору, и уж тем паче его генералам, о столь дальних перспективах задумываться было рано, мне в самый раз было заняться подготовкой обустройства грядущего мира. Я сделал свой выбор, и теперь вопреки привычным шахматным правилам в этой игре, пройдя через все поле, ферзь, если принца Богарне можно считать ферзем, должен был стать королем. Вернее, императором.
Французская армия продолжала отступление. Отступала, жестко огрызаясь, преследуемая партизанскими отрядами и казачьими партиями, поджимаемая сзади войсками регулярной армии. Впереди звездой надежды маячил Смоленск, где, как виделось, и зеленым солдатам пополнение, и ворчунов старой гвардии ждали комфортабельные зимние квартиры и бесконечные запасы продовольствия. В полках судачили об огромных стадах крупного рогатого скота, закупленных в германских княжествах генерал-интендантом Пьером Дарю. Ветераны рассказывали молодым о том, насколько тщательно и скрупулезно тот снабжал армии во всех предыдущих императорских походах. Никто не сомневался в том, что зима в Смоленске позволит армии вновь окрепнуть и воспрянуть духом. Вот еще два дня марша, день, час…
Вот и Смоленск. Плача от радости, усачи-гренадеры, спешенные драгуны и гусары, артиллеристы, порою заменяющие в упряжках павших от голода коней, шли к месту недавнего побоища. Смоленск казался им землей обетованной. Но лишь казался – он был пуст. Закупленные Дарю стада исчезли бесследно. Вернее, некоторое количество разного рода чинов, действующих на растянутых коммуникациях французской армии, в том числе и я, могли рассказать, куда делась часть несметных стад, но все же уведенных, забитых и розданных нами крестьянам быков и коров было куда меньше, чем числилось их по бумагам.
Но и это было полбеды: приведя в Смоленск отборные полки старой гвардии, Наполеон щедрою рукой позволил им брать на складах столько, сколько они пожелают. Желания «ворчунов» оказались совершенно баснословными: они словно ели в три горла и пили, не просыхая. Перед остатками линейных полков, вошедших в город после старой гвардии, открылась безрадостная картина нищеты и запустения. Обещанные зимние квартиры превратились в ничто, а вместе с ними в ничто превратились и грозные совсем недавно корпуса императорской армии.
Мой «интернациональный» ограниченный контингент двигался в стороне от старой Смоленской дороги, получая сведения о перемещениях, информацию о движении войск от гусарских разъездов ротмистра Чуева. Алексей Платонович был зол и, не скрываясь, досадовал на свою новую роль во время наших нечастых в последнее время встреч. Он, чертыхаясь, на чем свет стоит клял «новые порядки».