– Я не могу, – хлюпая носом, проскулила она. – Эти, ну, эти, всех убили. И отца, и мать, и брата с сестрой. Я сюда прыгнула, отец крышку прикрыл, и его потом…
Я оглянулся. Неподалеку, лицом в снег, лежало тело крупного мужчины. Судя по въевшейся копоти – деревенского кузнеца. От плеча и до грудной клетки поверх одежды проступал отчетливый сабельный след.
– Ты меня слышишь или нет?! – Я встряхнул ее. – Кто тут был?
– Князь Трубецкой и его люди, – выпалила девчонка.
– Тебя как звать? – невольно сжимая кулаки, спросил я.
– Праскева.
– Паша, стало быть. А меня – Трубецкой Сергей Петрович. И ни меня, ни моих людей тут не было. А теперь бегом в избу и рассказывай, что тут произошло!
По рассказу чудом выжившей Прасковьи, фуражиры явились в деревню чуть свет. Та находилась в пятнадцати верстах от почтового тракта, и чужаки сюда добирались нечасто. Этих, будто голодных волков, пустой желудок подвигнул на дальние поиски. Десяток солдат, оборванных, голодных, совавших какие-то бумажки, напоминающие плохо отпечатанные рубли, и без умолку твердивших: «Шер ами, шер ами». У них-то и оружия особо не было – на десятерых три ружья да пара сабель.
Староста на свете немало пожил и всякого повидал, и хорошо знал, что этакий сброд лучше не злить, себе дороже выйдет. А потому у него загодя короб с провизией готовый стоял. Нате, мол, возьмите и ступайте подобру-поздорову. Он тот короб выволок и только было порадовался, что легко отделался от чужаков, вдруг из лесу верховые. Один из них в стременах поднялся да как рявкнул:
– Я князь Трубецкой, бросай оружие!
Французы оружие побросали, каждому, поди, известно, что сопротивляющихся кровавый принц предает лютой смерти. Так-то хоть помрешь без мучений. Да и куда там воевать, с пустым ружьем да на пустой желудок? Староста начал было князю поклоны бить, а тот ему:
– Ты что же, паскуда, врага тут кормишь? Вся Россия кровью исходит, чтобы супостата задавить, а ты ему тут хлеба да окорока подносишь?!
И кулаком ему в лицо. Тот с ног долой, люди зароптали: мол, как же, ваше благородие, он ведь не от щедрости, не по корысти, а токмо ради того, чтоб жизни людские сохранить. Тут-то князь, ну то есть не князь, а главенник тамошний, совсем взлютовал и приказал своим верховым всех как есть кончать, в избах снедь забрать, все ценное в сани грузить, а саму деревеньку-то предать огню.
– Тут-то я к нашему колодцу и бросилась, – всхлипнула отогретая горжелкой девушка. Растирать себя она категорически не давалась, и потому вонючее, обжигающее пойло пришлось заливать ей внутрь. Что дальше – не видела, а только слышала, как тот самый князь, ну, то есть, конечно, не князь, а тот, другой:
– «Бектемиров, этого вздернуть в назидание! А ты ступай к своим». Тут он перешел на чужестранную речь, – сообщила Праскева. – А дальше только староста кричал, умолял жизнь ему сохранить, а потом крикнул так жалостно, и все стихло, только кони умчали и возы по снегу скрипели. А я так продрогла, что и рукой-ногой пошевельнуть не могла. Думала, богу душу отдам в том колодце.
– Понятно, – кивнул я, – Рольф, займись барышней, у нее явное обморожение.
– Слушаюсь, экселенц, но только тут своими силами не обойтись. Надо бы в лазарет.
– Надо бы, – хмыкнул я, – да где ж его взять? Разве только к Богарне в гости, но там и своих хватает.
Я собрался было выйти из закопченной от недавнего, слава богу, остановленного снегопадом, пожара избы и вдруг остановился на пороге.
– Скажи, эта фамилия Бектемиров, ты ее точно запомнила?
– Точно, точно, у нас помещик соседний с той же фамилией. Он в десяти верстах отседа, в Темирове живет.
– Оч-чень интересно, – процедил я, кладя руку на эфес сабли. Но в этот момент дверь распахнулась, и в сени ввалился Доминик Огастини. На этот раз на его лице не было и намека на улыбку, что, прямо сказать, случалось нечасто.
– Гусары! – закричал он.
– Что еще за гусары? – Я недоуменно поглядел на корсиканца.
Как и большинство людей его профессии, он готов был при необходимости лезть в любые самые рискованные передряги и вовсе не был склонен к панике.
– Что еще за гусары? – повторил я.
– Там, за околицей, – он махнул рукой.
Я выскочил на крыльцо, и впрямь, вращая над головами серебристые молнии сабель, на деревеньку в развернутом строю несся полуэскадрон изюмских гусар. Впереди, на буланом коне, мчал ротмистр Чуев. Его ментик, заброшенный за спину, развевался на ветру, как бывало всякий раз в предвкушении лихой рубки. Должно быть, в его мечтах схватка обещала быть жаркой, и потому заботиться о согреве представлялось ему не обязательным.