Так-то, капитан. Он будет там, в Париже, со своей австрийской курицей, а я… – Он снова всхлипнул. – Вот скажите, только честно, зачем иметь роскошные дворцы, если приходится ютиться в развалине, в какой-то лачуге?! Зачем иметь лучших поваров империи, если нечего есть? Нет даже конины – просто ничего! Я двое суток жру какие-то мокрые сухари! Зачем миллионы, если тут на них ничегошеньки не купишь? Зачем все это, капитан, ответь мне?
– Прошу извинить меня, ваша светлость, вряд ли я смогу помочь вам командовать остатками армии, но то, что в моих силах – предложить вам ночлег и стол, достойные императора.
– Да? – Бертье недоверчиво посмотрел на меня. – Неужели такое возможно? – Он внимательно вгляделся в мое лицо. – Я уже, кажется, вас прежде видел.
Мне вспомнилась наша встреча: Бертье, как водится, стоял за спиной Наполеона в тот момент, когда я утащил у того из-под носа генерала Винцингероде.
– Так точно, – выпалил я. – Под Малоярославцем…
– Ладно, все это пустое, ведите, я только предупрежу адъютанта, где меня искать.
– Боюсь, это будет затруднительно сделать, он пьян и, похоже, не в себе, но я оставлю записку.
– Что ж, так и сделаем.
Я козырнул, звякнув шпорами и дождавшись, пока маршал выйдет из дома, положил на стол подготовленную записку. Теперь следовало поспешить, чтобы успеть оказаться на противоположном берегу до того момента, когда и без того пребывающий в депрессии император французов узнает, где ему следует искать своего начальника штаба.
Ночь, тягостная и беспросветная, висела над селом. Везде, где только можно было, глаз выхватывал из темноты греющихся у костров оборванцев: солдат и мирных жителей, сбежавших вместе с Великой армией. Казалось, никто не обращал внимания на маршала и сопровождавший его крошечный отряд. Если в голове у кого-то из сидевших и шевельнулось что-либо в этот миг, то лишь зависть. Наши кони вовсе не напоминали тех полудохлых кляч, которые, выбиваясь из последних сил, еще совсем недавно тащили пушки и зарядные ящики.
Сегодня не было даже их, даже полки гвардейской кавалерии брели пешим строем, волоча за собой неудобные для этакого способа перемещения сабли и палаши. Лишь у самого выезда из села выставленная, скорее по привычке, чем из боевой необходимости, застава опознала Бертье, и гренадер, стоявший, прислонившись к дереву, не меняя положения тела, окликнул дежурного офицера. Что и говорить, толку с этакой заставы было немного. Пожелай русская армия решительно преследовать изнемогающие от усталости и голода французские войска, и полный крах покорителей Европы был бы неминуем. Но армия императора Александра шла по тем же дорогам с начисто ограбленными, а порою вовсе стертыми с лица земли окрестными селами, и тылы ее были организованы из рук вон плохо. Сейчас, когда один решительный бросок мог означать полную и окончательную победу, сил для такого броска уже не оставалось.
Увидев проезжающего мимо постов маршала, дежурный офицер заученно козырнул и собрался было отрапортовать, что все тихо и спокойно, но Бертье лишь устало махнул рукой, отпуская бедолагу дальше греться к костру.
«А ведь когда-то он будет вспоминать этот день как один из самых наисчастливейших в жизни. Сегодня он в числе немногих, кто остался жив».
Маршал Бертье отвернулся, не желая больше наблюдать унылую картину.
– Это было ужасно, капитан. Ничего более страшного в своей жизни я не видел. А я, как вам, несомненно, известно, ношу военную форму с ранних лет, сражался в Америке и Европе и принимал участие во множестве битв. Но эта… – он сделал долгую паузу, подыскивая слова, но так и не нашел подходящих. – Это был совершеннейший кошмар. С нас буквально живьем снимали шкуру! Лишь невероятная храбрость наших солдат спасла армию от полного разгрома. Я видел, как они умирали, раз за разом отражая атаки русских. Они еле держались на ногах, казаки, гусары, драгуны рубили и кололи их так, что от усталости уже не могли поднять руки. А они стояли! Пушечный огонь выкашивал целые роты. И стоны раненых заглушали канонаду. Но, даже умирая, они держались, не давая русским сорвать переправу. До самой смерти я буду помнить этот день!