Маршал Бертье глядел на меня, не отрываясь.
– Капитан Люмьер, помнится, рассказывал, – медленно начал он, давя меня недобрым взглядом, – что у русских есть некий младший офицер, который в самом начале войны верно предсказал день, когда мы войдем в Москву. Но также и день, когда русские войдут в Париж.
– Капитан Люмьер тот еще пройдоха, – кивнул я, улыбаясь словам маршала, – но в своем роде вполне честный человек. Вижу, он не забыл обо мне.
– Он сказал, что вы были застрелены, а затем сгорели в Москве. Потом мне докладывали, где-то тут неподалеку вас снова застрелили и велели повесить в назидание прочим бандитам.
– Действительно, велели, – согласился я. – И более того, приказ был исполнен. Но это не мешает мне сопровождать вас сегодня в русскую Ставку.
Маршал помолчал, вглядываясь в мое лицо, точно соображая, говорю ли я серьезно или же на нервной почве у меня такие дурацкие шутки. По всему выходило первое.
– Я, кажется, вспомнил, где и когда видел вас, – медленно проговорил он, не сводя с меня испытующего взгляда. – Это ведь вы тот самый поляк, который похитил генерала Винцингероде прямо из-под носа у государя. Я тогда стоял рядом с Бонапартом…
– Ваша память делает вам честь, господин маршал. Лишь одно маленькое уточнение – я не поляк, я русский, хотя и литовских корней. Позвольте отрекомендоваться, князь Сергей Петрович Трубецкой.
Стрелять в нас не стали, как я и предполагал, золотое шитье маршальского мундира послужило нам своего рода пропуском. Никчемных заплутавших всадников во главе с капитаном вполне, может быть, без лишних слов подстрелили бы, упражняясь в меткости. Но даже сейчас на лесных дорогах не часто встречаются праздношатающиеся маршалы Франции. Гусары вылетели из леса, крутя над головой «пропеллеры сабель», как много позже скажет о кавалеристах один замечательный поэт. Судя по ментикам горчичного цвета, это были ахтырцы, соратники знаменитого поэта и партизана Дениса Давыдова. Юный, не старше моих лет ротмистр, устрашающе вращая глазами, мчался на меня, кричал во все горло:
– Сдавайтесь!
– Черта с два! – рявкнул я на нашем с ним родном языке и двинулся навстречу не в меру горячему кавалеристу. – Я штабс-капитан князь Трубецкой Сергей Петрович. Слышали о таком?
Гусар поднял руку, останавливая атаку, и осадил коня. И впрямь, для вояк, угодивших в засаду, мои орлы вели себя довольно странно. Они не пробовали бежать и не бросали оружие, умоляя о пощаде, не изготавливались к бою, просто рассматривали приближающихся гусар, причем с явным интересом, почти с радостью.
– У вас есть способ доказать это? – напряженно глядя на меня, поинтересовался ротмистр.
– Подполковник 11-го гусарского полка Алексей Платонович Чуев, полагаю, с радостью подтвердит мои слова. Если же вам затруднительно отыскать его, пошлите в Ставку и сообщите генерал-майору Бенкендорфу, что я направляюсь к нему с подарком, как и обещал. Как и было говорено, нынче 29 ноября. Если я задержусь и не исполню своего обещания, то лишь по вашей вине.
Гусар задумался, что, судя по его лихо подкрученным усам и ухарским замашкам, случалось нечасто.
– Если так, прошу извинить. Разрешите представиться, ротмистр Неклюдов Федор Иванович. Мы как раз в охранении Ставки, так что уж позвольте, князь, сопровождать вас.
Я поглядел на вчерашнего мальчишку. Еще год назад он, поди, не пропускал ни единого зеркала, чтобы вдосталь не полюбоваться блестящим мундиром. Нынче же передо мной был воин, истинный слуга царю, отец солдатам.
– Почту за честь. – Я протянул молодому офицеру руку. – Окажите любезность.
Двухэтажный купеческий дом с высоким крыльцом, служивший местом расположения Ставки, напоминал муравейник. Адъютанты, сновавшие вокруг, штабные офицеры, всадники у коновязи охранения Ставки – все сгрудились на небольшом клочке земли вокруг тесного облупленного строения. В момент нашего появления царившее столпотворение, казалось, на миг остановилось, все присутствующие завороженно глядели на понурую фигуру маршала Бертье. Заранее оповещенный вестовым Неклюдова на крыльце начальника штаба императора Наполеона I встречал сам государь. По законам войны лишь ему да фельдмаршалу Кутузову Бертье мог, не теряя достоинства, отдать свою шпагу.