Максим Петрович махнул рукой:
— Все! Вали! С тобой бесполезно спорить.
— Потому что я прав, — пробурчал я, поднимаясь.
— Не буду тебе больше ничего советовать, — сказал он.
— Обещаешь? — спросил я.
Прадед покачал головой:
— Нет.
— Вот и поговорили.
Я покинул столовую, а через несколько часов старшие родичи уехали. Максим Петрович даже не попрощался, видимо, решил обидеться, а отец зашел. Однако не успел я обрадоваться свободе, как приехал мой «надзиратель», родная бабушка, Алевтина Николаевна, старшая жена деда Федора. Женщина во всех отношениях крайне серьезная и я понял, что в покое меня не оставят. Не мытьем, так катаньем, а постараются направить на «истинный путь». Ну, ничего, меня так просто не возьмешь.
Глава 22
— Вальдер, сделай меня сильным…
С такой сумбурной просьбой, без какой либо конкретики, ко мне обратился Евген Миронов, который встретил меня в коридоре учебного корпуса, когда я вышел пройтись перед очередной лекцией. Он был взволнован и даже не поздоровался, а еще обратился ко мне по имени, хотя мы совсем не друзья. Вот и что пареньку ответить, послать куда подальше или поучаствовать в его воспитании? Вопрос серьезный.
С одной стороны мне, действительно, пора собирать свою команду или надо прибиться к одной из группировок вольного дворянства. Это лишним не будет. И Евген, хоть он и слабый, может стать первым молодым аристо в моем близком окружении.
Но с другой стороны, я все-таки одиночка и привык решать любые проблемы самостоятельно. А на воспитание Миронова придется тратить время, силы и нервы. Ну и нельзя забывать, что за мной постоянно присматривают, и мое внимание к Евгену легко может навлечь на него гнев весьма серьезных людей, которые сотрут его в порошок. Просто так, на всякий случай. Или потому, что мне они ничего сделать не могут, а злость на ком-то сорвать необходимо. А еще паренька обязательно попытаются завербовать, дабы иметь рядом со мной своего агента. Хотя, нельзя исключать, что Евгена уже завербовали или специально подтолкнули к определенным действиям.
«Стоп! — оборвал я себя. — Так ты сейчас вообще до вселенского заговора додумаешься. Сразу Миронову отказывать не надо. Сначала стоит с ним поговорить».
Пока я размышлял, паренек, переминаясь с ноги на ногу, ждал моего ответа, и я, хлопнув его по плечу, сказал:
— Евген, для начала успокойся и соберись с мыслями. После занятий встретимся возле столовой. Вместе пообедаем, и ты мне все нормально изложишь. Договорились?
— Да, — кивнул он.
— Вот и отлично.
Миронов отошел от меня, а я, встав к окну, сунул руки в карманы и крепко задумался.
С тех пор, как вместе с патриархом рода и отцом я посетил «Боярский кус», минуло две недели. И ничего значительного за этот срок в моей жизни не произошло. Утром я отправлялся в университет и после занятий, если не было дополнительных занятий, сразу возвращался в особняк. Там обедал и несколько часов занимался с бабушкой.
Алевтина Николаевна системщица. Примерно сорок восьмого уровня с двумя навыками. Первый, под названием «Призрачный лук», получила от Системы за успехи в боевой и политической, так сказать. А второй, «Стальная темница», несколько лет назад купила за элементы святости. И пусть она не такая сильная, как патриарх или Роман Максимович, опыта у нее много, и я перенимал его с охотой. Новые знания о Системе и локациях Отстойника обязательно мне пригодятся. Я это понимал и при каждом удобном случае благодарил бабушку за науку.
Однако личное общение у нас не заладилось. Алевтина Николаевна, которой не так давно стукнуло восемьдесят лет, а выглядела она, мать пяти детей, при этом всего на сорок, привыкла прогибать тех, кого считала слабее, под себя. А я ее внук. Тоже системщик, но до уровня бабушки мне далеко. Следовательно, по мнению Алевтины Николаевны, обязан выполнять ее указания беспрекословно. Вот только я на ее слова о том, как мне жить и с кем дружить, лишь согласно мотал головой, а делал все по своему, и вчера, поняв, что она для меня не абсолютный авторитет, бабушка разозлилась и сорвалась. Придавила меня навыком «Стальной темницы» и я поплыл. Тело сковала чужая сила, и защитные обереги не среагировали. Я не мог ничего сделать, и это было неприятно. Стоял, как болван перед красивой суровой женщиной, которая смотрела на меня с холодной отрешенностью, словно я не родной, и размеренно чеканила слова: