Пролог
Чикаго, Маленькая Италия
Июль 2005
Ее жесткий кулак врезался в мой нос с ужасным хрустом, как у гравия под ногами. Хрустнули мои кости в носу и кровь закапала на футболку. У нее был удар, как у чертового Артуро Гатти.
Корзинка выпала из рук на пыльную дорогу, а я упал следом. Было больно, ужасно больно! Мне хотелось заплакать, от души и горько, но тогда бы я подтвердил слова моих братьев. Собравшись с силами, я кое как сел, держась за нос из которого хлестала кровь.
Девчонка не убежала, она стояла рядом то и дело стряхивая ушибленный кулак, а с ее губ слетали бранные слова. Что ж, мне удалось ее оживить.
— Мать твою! — рявкнула она, — кажется, я палец сломала!
— И мой нос! — проорал я, случайно глотнув крови, попавшей в рот.
Так началась дружба длиной в одно лето: со сломанного носа и отменного удара справа.
Нос ботинка рассеяно ковырял коричневую землю, пока я маялся от скуки на крыльце дома. Братья свалили по своим взрослым делам, оставив меня одного. Круто! Уже представляю, как они заявятся домой с очередными боевыми отметинами, а моим главным достижением за день останется лишь количество слопанных сэндвичей. Мне скоро одиннадцать лет, я заметно вытянулся и даже накачал мышцы, но для них я все равно оставался мамкиным сопляком.
Солнце жарило и без того смуглую кожу, но я не спешил укрыться в тени. Его лучи были грустным напоминанием о прошлой жизни за много тысяч миль отсюда. Жизнь в Америке казалась чужой: дома – холодные бездушные коробки не манили спрятаться в их стенах, как это было в Италии. Вокруг бетон и пыль. Вспомнив родную улочку в Субьяко, где буйная зелень пробивалась из каждой расщелины и воздух был пропитан ароматом свежей пасты, я снова загрустил. Единственным напоминанием о родине был мелодичный итальянский, звучавший из каждого уголка шумного квартала. Сеньор Томмази возился с перцами в своем ухоженном саду, подвязывая тяжелые гроздья цвета закатного солнца, он напевал какую-то итальянскую песню середины века.
— Strega, — шепнул я, заметив в очередной раз гостью.
Наша улочка маленькая, и мне сразу бросилась в глаза эта девчонка. Чужаки здесь редкость: она шла по тротуару не замечая никого вокруг. На фоне смуглых итальянцев, поцелованных солнцем, эта девочка напоминала призрака с яркой копной рыжих волос. Такая бледная и худая. У нее были длинные спутанные локоны, такие же длинные руки и ноги, с которыми она едва справлялась.
Сеньор Томмази выглянул из зарослей своего сада, следя за девчонкой.
— Чует мое сердце неладное, — произнес он, кивнув в ее сторону, — сынок, ты бы узнал, может, ей помощь нужна?
— Почему я?
— Ты ребенок, она тоже, тебе будет проще найти с ней общий язык.
— Не хочу я общего языка, мне и своего хватает!
Сеньор Томмази рассмеялся, но настаивать перестал. Он обтер руки о круглый живот, потянулся так, что я услышал хруст его позвонков, а затем снова скрылся в грядках, напевая себе под нос.
Пару дней я ее не видел, хотя сосед говорил, что девчонка шастает по нашим улицам так же часто, как солнце встает по утрам — то есть каждый день! Мне стало интересно, что она забыла в Маленькой Италии, ведь на итальянку она совсем не походила. Я занял место на крыльце, откуда открывался вид на всю улицу, подойдя к делу ответственно: в корзинке рядом со мной было два сэндвича из домашней чиабатты с ветчиной и моцареллой, свежий лимонад с мятой и еще один сэндвич для девчонки, но без сыра. Жариться на солнце пришлось долго; я слопал все свои припасы и собирался добраться до чужой порции, когда увидел ее.
Несмотря на обжигающее летнее солнце, она была в кофте с длинными рукавами, а еще она шла так быстро, что я сорвался на бег, таща за собой дурацкую корзинку.
— Стой!
Мне пришлось крикнуть, когда она свернула за угол. Когда я нагнал ее, то на секунду пожалел, что вообще решил ввязаться в эту авантюру. Но сеньор Томмази был прав: ей требовалась помощь. Первое, что я заметил, — это ее глаза. Она плакала, не сейчас, недавно. Они были опухшими и красными, как и ее нос. Мы стояли посреди улицы, пялясь друг на друга: я с интересом, она — с нескрываемой злобой. Чужачка схватилась за кулон, нервно теребя его пальцами. Под ними, на бледной коже, была небольшая россыпь из пяти родинок, напоминающая букву W. Я вспомнил книжку про звезды, которую прочитал от скуки: так выглядело созвездие Кассиопеи.
— Чего тебе? — брякнула она, ее голос звучал красиво со странным акцентом.
Я думал предложить ей сэндвич, но решил, что слопаю сам! Глупо топчась на месте, я переложил корзинку в другую руку, набираясь смелости заговорить снова. Она пугала меня до чертиков, хотя была не так уж старше меня — хотя кто разберет этих девчонок!
— Ты выглядишь как вредное приведение, — выпалил я.
На самом деле, я хотел сказать не это, но она напоминала ведьму из сказок или сироту из романов Диккенса! Там, откуда я приехал, девчонки обычно отличались мерзким характером избалованных кукол и скверным нравом, но она... она была другой. Ее взгляд был потерянным. Strega смотрела так, будто ненавидела меня, весь мир и еще половину Чикаго за компанию.
Она была высокой, хотя я был чуть выше, ее длинные руки спрятаны в карманах джинсов, а ноги неуклюже топтались в дорожной пыли, готовясь к побегу в любой момент! Девчонка сжалась, ей не нравилось мое внимание, мне стало неловко, но я не отвел взгляда. Ее глаза наполнились слезами и стали еще ярче, а румянец залил бледную кожу делая веснушки заметнее.
— Отвали, — грубо ответила она, упрямо увернувшись в попытке обойти меня.
Мне стало обидно: я хотел помочь, как просил сосед Томмази, но что-то пошло не по плану. ВЕРНЕЕ, ВСЕ ПОШЛО НЕ ПО ПЛАНУ!
— Ты что, спишь в гробу и пьешь кровь, strega?
Мне нравилось называть ее ведьмой, внутри кичилось мальчишеское упрямство. У меня возникло нестерпимое желание растормошить, оживить эту бледную девчонку. Какой черт дернул меня за язык? На этом глупости не закончились: я схватил ее за руку и резко потянул на себя. На секунду она опешила, замерла, как олень в свете фар с неподдельным ужасом в глазах, а потом сделала то, чего я совсем не ожидал.
Она сломала мне нос.