Прокрасться бы в твои сны и остаться там навеки с тобой.
Голос у парня был теплый и мягкий. Темно-русые волосы скрывали лицо. Боясь его потревожить, Эмма осторожно присела и навела на него объектив. Когда щелкнул затвор, парень вскинул голову.
— Извините. Я не хотела мешать.
Глаза у него оказались золотые, как и волосы, а лицо соответствовало голосу: поэтически бледное, гладкое, глаза затенены длинными ресницами, пухлый, четко очерченный рот.
— Ни один мужчина не может думать о вас как о помехе.
Он продолжал перебирать струны, внимательно изучая Эмму, которую уже видел, но впервые у него появилась возможность рассмотреть ее вблизи.
— Привет. Меня зовут Дрю Латимер.
— Здравствуйте… О, конечно, я должна была узнать вас.
«И узнала бы», — подумала Эмма, если бы не ее потрясение. Она протянула Дрю руку:
— Солист «Дороги в ночлежку». Мне нравится ваша музыка.
— Спасибо. — Так как он не отпустил ее руку, Эмме пришлось сесть рядом с ним. — Фотография — это увлечение или профессия?
— И то и другое. — Сердце у нее колотилось, ибо Дрю продолжал ее изучать. — Надеюсь, вы не против, что я сфотографировала вас.
— Скорее рад. Почему бы вам не поужинать со мной сегодня вечером и не сделать еще несколько сотен фотографий?
— Даже я не фотографирую так много за едой, — засмеялась Эмма.
— Тогда оставьте аппарат дома.
— У меня дела.
— Тогда завтрак? Обед? Съедим на двоих шоколадный батончик.
Улыбнувшись, Эмма встала:
— Я знаю, что вам едва хватит времени на шоколадный батончик. Завтра вы разогреваете публику перед «Опустошением».
Дрю не выпускал ее руки:
— Может, я проведу вас на концерт, а потом мы что-нибудь выпьем?
— Я и так иду на концерт.
— Так, кого мне нужно убить? — Расстегнутая джинсовая рубашка обнажала бледную гладкую кожу. Одно ловкое движение, и он уже стоял рядом с Эммой. — Вы же не собираетесь покинуть меня накануне такого значительного события в моей жизни, правда? Мне нужна моральная поддержка.
— Все будет прекрасно.
Она собралась уходить, но Дрю только крепче сжал ее руку:
— Бог мой, как ни банально это звучит, но вы самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.
Польщенная и взволнованная, Эмма попыталась высвободиться.
— Вам нужно почаще выходить на люди.
— Хорошо. Куда вы хотите пойти?
Она снова потянула руку, борясь с паникой и смехом. Со стороны сцены уже доносились голоса и шум.
— Мне пора возвращаться.
— По крайней мере скажите, как вас зовут. — Дрю провел пальцем по ее руке, и ноги у Эммы стали ватными. — Мужчина имеет право знать, кто разбил его сердце.
— Меня зовут Эмма. Эмма Макавой.
— О господи! — Вздрогнув, он выпустил ее руку. — Извините. Не имел понятия. Боже мой, я чувствую себя идиотом.
— Почему?
— Дочь Брайана Макавоя, а я неумело заигрывал с ней. — Дрю с отчаянием взъерошил волосы.
— Я не считаю, что у вас это получилось неумело, — пробормотала она. — Мне действительно пора возвращаться. Было очень… приятно с вами познакомиться.
— Эмма… — К его радости, она остановилась. — Возможно, в ближайшие десять недель вы найдете время на шоколадный батончик?
— Хорошо.
Дрю прислал ей батончик «Милки Вей», перевязанный розовой ленточкой, и первое в ее жизни любовное письмо. Когда посыльный ушел, она долго стояла в дверях, не отрывая глаз от записки:
«Эмма!
В Париже я придумаю что-нибудь получше. А сейчас это просто напоминание о нашей первой встрече. Сегодня вечером я буду петь «В твоих снах» и думать о вас.
Дрю».
Эмма посмотрела на шоколадный батончик. Даже корзина с бриллиантами не привела бы ее в больший восторг. Сделав три пируэта в просторном фойе, она схватила жакет и выбежала на улицу.
Дверь снова открыла Элис. На этот раз она не заплакала, а посмотрела на нее с едва заметной улыбкой:
— Вы вернулись.
— Да. Здравствуйте, Элис. — Девушка поцеловала няню, чем немало удивила ее. — Я вернулась. И надеюсь увидеть Бев. Она дома?
— Наверху, в своем кабинете. Я передам ей.
— Спасибо.
Эмме хотелось петь и плакать. Никогда в жизни она так себя не чувствовала: опьяненной, взволнованной, преображенной. Если это и есть влюбленность, она слишком долго ждала ее. Эмма нагнулась к вазе с нарциссами и гиацинтами, подумав, что впервые ощущает столь прелестные ароматы.
— Эмма! — По лестнице спешила Бев. В очках, с карандашом за ухом. — Я так рада видеть тебя. В Нью-Йорке ты говорила, что приедешь сюда, но я не думала, что у тебя найдется время зайти в гости.
— Мне принадлежит все время в мире. — Засмеявшись, Эмма прижалась к ней. — О, мама, разве сегодня не чудесный день?
— У меня пока не было возможности даже нос высунуть на улицу, но я тебе верю. — Бев отстранила девушку от себя, — Что случилось? Ты выглядишь так, будто вместе со сметаной проглотила и миску.
— Правда? — Эмма прижала ладони к щекам. — О, мне не обходимо с кем-то поговорить. Я не могу вынести этого. Папа куда-то ушел. Хотя все равно от него мало проку.
— Вот как? — Положив очки на стол, Бев повела ее в гостиную. — В чем же он не смог тебе помочь?
— Вчера я встретила одного человека.
— Одного человека? — Бев указала на кресло, но Эмма продолжала расхаживать по комнате. — Насколько я понимаю, одного человека мужского пола.
— Восхитительного человека мужского пола. О, звучит по-идиотски. Я давала себе слово никогда не быть подобной идиоткой, но он великолепен — такой милый и забавный.
— Имеет ли этот великолепный, милый и забавный мужчина имя?
— Дрю, Дрю Латимер.
— «Дорога в ночлежку».
Рассмеявшись, Эмма шутливо толкнула Бев, затем продолжила возбужденно ходить взад-вперед.
— Ты идешь в ногу.
— Разумеется.
Бев нахмурилась, затем обозвала себя чопорной старой дурой за то, что ее встревожил роман Эммы с музыкантом. «Соринка в чужом глазу», — подумала она и улыбнулась.
— Значит, у него действительно такая неотразимая внешность, как на фотографиях? — поинтересовалась Бев.
— Лучше. Мы наткнулись друг на друга за сценой. Он сидел на полу, играл на гитаре и пел, как иногда делает папа. Он принялся флиртовать со мной. Кажется, я начала что-то лепетать. — Эмма пожала плечами. Лепетала она или нет, ей хотелось запомнить каждое его слово. — Но главное, он не знал, кто я такая. Понятия не имел.
— Это столь важно?
— О да. Понимаешь, его привлекла я сама, а не дочь Брайана Макавоя. — Эмма присела на кресло и тут же опять вскочила. — Кажется, все, с кем я встречалась, хотели узнать что-то о папе и о том, каково быть дочерью Брайана Макавоя. Но Дрю пригласил меня на ужин, не зная, кто я. Для него это было не важно. А когда я сказала ему, он… смутился. Очаровательная реакция.
— Ты ходила с ним куда-нибудь?
— Нет. Возможно, я была немного испугана, чтобы сказать «да». А сегодня он прислал мне записку. И… о, мама, я до смерти хочу увидеть его. Не могла бы ты вечером тоже пойти туда? Чтобы быть рядом.
— Ты же знаешь, я не могу, Эмма.
— Знаю, знаю. Понимаешь, я никогда раньше такого не чувствовала. Как-то…
— В голове пустота, трудно дышать.
— Да, — засмеялась Эмма. — Именно так. Бев испытала это. Всего один раз.
— У тебя есть время узнать его. Не торопись.
— Я никогда не тороплюсь, — пробормотала девушка. — А ты… с папой?
Прошло больше пятнадцати лет, но Бев все равно стало больно:
— Я никого не слушала.
— Ты слушала себя. Мама…
— Не будем говорить о Брайане.
— Хорошо. Еще только одно. Папа ездил в Ирландию… к Даррену. Один раз на день его рождения, другой… другой раз в декабре. Я подумала, что ты должна это знать.
— Спасибо. — Бев сжала ее руку. — Но ты ведь пришла не за тем.
Опустившись на колени, Эмма обняла Бев за талию.
— Сегодня вечером мне нужно надеть что-то совершенно восхитительное. Пойдем со мной по магазинам.
Радостно рассмеявшись, Бев вскочила с кресла:
— Одеваюсь.
Эмма почти убедила себя, что глупо было волноваться о наряде. Она здесь, чтобы работать, а не кокетничать с солистом разогревающей группы. Нужно еще проверить оборудование, механизмы сцены, освещение, дымовую установку. Скоро Эмма забыла, что потратила больше часа на свой туалет.