— Зигмунд Фрейд, — размышляет он, играя с дыркой, которую проделал на моей рубашке. — Эта цитата резюмирует его ключевые психологические идеи о подавлении.
Все эти мысли, идеи, теории принадлежат кому-то другому. Он крадет у Линкольна.
Его глаза мерцают, когда он смотрит на меня, прежде чем они становятся темно-карими. И я знаю, что в этот момент Линкольна больше нет.
Это ненависть, гнев и отвратительные эмоции, которые остались смотреть на меня. Сломленный и брошенный единственным человеком, который должен был любить его безоговорочно. Пустая, исполненная ненависти душа, когда я знаю, что в нем есть гораздо больше.
Я с трудом сглатываю, и его глаза следят за комом в моем горле, как будто ему требуется вся его сила воли, чтобы не вскрыть его. Его глаза мерцают, и я понимаю, что мне крышка.
— Когда исчез Линкольн? — я спрашиваю его.
Он облизывает губы, когда мои соски твердеют под его большим пальцем, когда он ласкает их.
— Фрагменты не исчезают, Саммер — так не бывает — мы сливаемся. И теперь все, чем он был, все это, каждая его частичка, принадлежит мне.
Я ненавижу, что он говорит так, как он. Я ненавижу, что он может вести себя так, как будто Линкольн не нес его по жизни, потому что он был настолько сломлен и истерзан, что не мог справиться. Меня бесит, что я не могу сказать ему "нет" из-за контроля разума, который он имеет надо мной — контроля, который дал ему Линкольн.
Я ненавижу то, как сильно, черт возьми, я его люблю.
Мой желудок начинает съедать сам себя, когда я заставляю себя побежать, ударить его, влепить пощечину, поцарапать, вырвать лезвие из его руки, перерезать ему чертово горло и покончить с этим.
— Я ненавижу тебя, — шепчу я, пока он продолжает разрезать мою рубашку.
— Я ненавижу тебя еще больше, красотка.
Он проводит лезвием по моей груди, дразня внешнюю сторону соска, и начинает водить им по моей шее.
— Ты пока не можешь убить меня, — напоминаю я ему, стоя совершенно неподвижно. — Это не церемония возрождения. И это то, чего ты хочешь, не так ли? Отдать меня Ему. Быть Им...
Глубокий рокот вырывается из его груди — звук, которого я не слышала от него раньше, даже несмотря на то, что он провел два дня, трахая меня в своем подвале.
Этот грохот заставляет мои бедра сжиматься. Поэтому я дразню его, чтобы вытянуть из него больше.
— Это каким-то образом сделает тебя сильнее, больной ублюдок? Ты такой слабый, Микаэль. Убив меня, ты станешь убийцей, отверженным обществом, а не божеством.
Я шевелю губами, так что они оказываются на одном уровне с его щекой.
— Ты не гребаный бог, — шепчу я.
Микаэль сжимает челюсть и проводит рукой по волосам, даже не пытаясь скрыть уровень своего безумия.
— Знаешь, что мне больше всего нравится в том, чтобы стать Линкольном?
Я напрягаюсь при имени Линкольна, когда его рука обнимает меня за талию.
— Что же? — мой голос звучит за миллион миль отсюда.
Я закрываю глаза, и его тепло окутывает меня, когда я прижимаюсь головой к дубовой двери. Запах такой знакомый в темноте, и я не могу отличить его. Это мог быть Линкольн.
— Все в этом мозгу опьяняет. То, как он все продумывает, его воспоминания, его логика... все, что он делал, чтобы защитить тебя. Только сегодня из одного из его воспоминаний я узнал, что можно умереть от сильных эмоций.
Его костяшки пальцев касаются моей щеки.
— Эмоции, красотка, а я-то думал, что все, что мне нужно — это кровь.
Моя грудь поднимается и опускается под ним. Я такая открытая и уязвимая, а он такой безумный.
— О чем ты говоришь, Микаэль? Переходи к сути.
— Вот как он убил твоего отца: он использовал эмоции.
Я напрягаюсь и резко открываю глаза.
— Мой отец умер от сердечного приступа, — напоминаю я ему. — Я была там в ту ночь, когда это случилось. Линкольн никак не мог быть причиной этого.
Я все-таки была там? Я была там, когда его срочно доставили, а не когда это произошло. На самом деле, в ту ночь его не должно было быть в городе. Я была с Дэни, когда мне позвонили.
Он издает тихий смешок.
— Ты забываешь, кто я, Саммер. Я ученый, детка. Это заняло пару дней, но, в конце концов, он так перепугался, что у него не выдержало сердце. Это редко, но, по-видимому, возможно, — он выгибает свои брови и хихикает. — Кто бы мог подумать?
Он ставит свое колено между моих ног и раздвигает их. Мое тело подчиняется, и его руки перемещаются к ширинке моих брюк и стягивают их вниз.
— Ты моя, Саммер, — шепчет он. — Ты моя с тех пор, как я увидел тебя. Линкольн позаботился об этом, когда убил твоего отца. Теперь тебя некому защитить, красотка. Не осталось никого, кто смог бы. Моя судьба — стать им. Это то, что моя мать против воли передала мне.