Лицо в тени

Она смотрит на меня и вздыхает, ставя чашку с чаем на прикроватный столик, а цветы — на кровать.

— Это тебе.

Я хмурюсь, когда она кладет букет роз на мою кровать. По крайней мере, я думаю, что это розы. Они увядшие, внутренняя сторона лепестков чернильно-черная.

— Они мертвы, — указываю я.

Дэни пожимает плечами.

— Да, это точно.

Мое сердце замирает.

— Черт, Микаэль, — шепчу я.

Что это за сообщение?

Я беру открытку и читаю ее.

Я скучаю по тебе, красотка. Пожалуйста, встретимся сегодня вечером.

У меня внутри все дрожит, потому что я понятия не имею, кто из них обращается ко мне.

Красотка — это все Микаэль, но любезности — это все Линкольн. Я больше не знаю, кто стоит за этими словами.

Я испытываю искушение — более чем искушение — встретиться с ним, по крайней мере, чтобы исправить свои ошибки с Мисти. Затем я вспоминаю те отрывочные сообщения от голоса, который я не узнала. Кем бы он ни был, он выводит меня из себя, и это работает...

Дэни хмурит брови.

— Саммер, кто такой Микаэль?

Мои глаза поднимаются на нее.

— Что?

— Микаэль. Ты только что произнесла имя Микаэль.

Черт. Неужели? Слезы наворачиваются на мои глаза.

Я сказала: «Микаэль», а не «Линкольн». Микаэль.

— Так это тот Микаэль, из-за которого ты выглядишь так, будто твоя собака умерла? Это Микаэль посылал тебе те жуткие сообщения в начале этого семестра?

Я делаю глоток чая, вода обжигает мне язык, и я просыпаюсь.

— Я не хотела произносить это имя.

Она моргает и смотрит на меня.

— Но ты произнесла это имя.

Я хмуро смотрю на нее и перестаю играть с одним из засохших розовых листьев, который крошится в моих пальцах, когда я прикасаюсь к нему.

— Саммер… Он... этот Микаэль имеет какое-то отношение ко всему этому?

Я качаю головой немного слишком быстро. Мне нужно быть очень осторожной с тем, что я говорю дальше, чтобы не впутать его. Почему я храню его секреты, выше моего понимания — и это свидетельство тьмы, которую он видит во мне.

— Нет. Это просто... сложно. Он очень сложный.

Должно быть, сейчас я кажусь ей сумасшедшей. Для самой себя я кажусь сумасшедшей.

Она сжимает мою руку, и она дрожит.

— Ты бы сказала мне, если бы что-то случилось, верно? Я знаю, что у вашей семьи здесь корни. Ты одна из них?

Я пытаюсь сделать глубокий вдох и покачать головой.

— Я не одна из них, Дэни, правда.

Я смотрю на свой телефон, закрывая его, пытаясь избежать этого разговора.

Она качает головой.

— Вот в чем дело.… Кажется, я больше не верю ни одному твоему гребаному слову. Если Мисти умрет, и ты что-то узнаешь, это сделает тебя виновной. Это делает тебя одной из них.

Я знаю, где Мисти.

Я разжимаю губы, но слова застревают у меня в горле. Это правильный поступок, моральный поступок. Какого черта я не могу этого сделать?

Она поднимается и направляется к двери.

— Ладно, просто проведала тебя. Сегодня вечером я ухожу. Знаю, что нельзя, но несколько человек собираются развесить по городу листовки в поисках Мисти. Думаю, мы будем в безопасности, если будем держаться вместе. Хочешь с нами?

Она, очевидно, чувствует мое дурное настроение и, к счастью, не засыпает меня вопросами, хотя знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я лгу.

Я качаю головой.

— Нет. Я в порядке. Я собираюсь остаться дома.

Хотя я знаю, что не останусь дома. Мне нужно покончить с этим.

Дэни тихо закрывает дверь, снова оставляя меня в одиночестве, погруженную в свои мысли и отсутствие совести. Я смирилась с тем, кто я есть. Потому что мне все равно, что Грант умер, или что Микаэль, скорее всего, разорвал его в клочья. Мисти меня тоже не слишком волнует.

Я в глубине души хочу Микаэла сильнее, чем хочу, чтобы Мисти жила. И я знаю, что в этом есть что-то глубоко тревожащее, но, по крайней мере, я могу это признать. Я знаю, что это неправильно. Глубокое раскаяние расцветает во мне, и оно разрывает меня изнутри... просто недостаточно, чтобы действительно что-то с этим сделать.

Я открываю жалюзи, зная, что я на виду у всех, кто может наблюдать за мной снаружи, а может и нет. Ярко светит поздняя осенняя луна, отбрасывая сияющий отблеск на обсаженную деревьями улицу под темно-розовым небом и инеем.

Мой телефон звонит, и я вижу, что это сообщение от моей мамы, спрашивающей, в порядке ли я из-за того, что случилось с Грантом. Думаю, это стало национальной новостью. Я уверена, что администрация университета ненавидит это — они потратили много времени, отрицая гребаное дерьмо о поколениях в этом городе.