Я не отрываю от него глаз.
— Что ты помнишь, детка? Расскажи мне все подробности того, что ты видела.
Воспоминание почти убивает меня, когда оно всплывает в моем сознании, недостающий фрагмент всего этого. Я блокировала его. Годами я не могла вспомнить этот момент. Это мрачное воспоминание, запертое в моей голове, начало отравлять мой разум.
— Это женщина… — тихо говорю я. — Она лежит на диване, и она связана в моем подвале. Мой отец навис над ней, что-то ласково говоря, таким, каким я его помню. У него в руке был блокнот, и он разговаривал с ней. Он объяснял все, что делал, как будто хотел убедиться, что обстоятельства идеальны. Он просто продолжал записывать.
Сейчас меня обнимает Линкольн, или, по крайней мере, такова его сущность. Я могу сказать. Я расслабляюсь, когда он проводит большим пальцем по моей щеке.
— Где ты была?
— Я пряталась под лестницей, — мой язык заплетается, как будто я не могу нормально говорить.
Его пальцы начинают ласкать мою кожу.
— Продолжай. Выброси это воспоминание из головы, детка. Тебе станет лучше.
Яд. Тошнота. Моя тьма.
— Я очень мало ее помню, но я помню, как она была напугана — я никогда не видела никого настолько напуганным. Она не кричала, и я помню, как подумала: почему она не кричит? Но она не издала ни звука.
— Твоя мать... Где она была?
— Моя мама была наверху, готовила воскресный ужин. Мы всегда ужинали по воскресеньям.
Моя рука находит его бедро, и я провожу пальцами по его мускулистой ноге. Он обнимает меня за талию, когда я начинаю дрожать.
— Я не знала, на что смотрю, — говорю я ему, чувствуя, как слезы щиплют глаза.
Я не утруждаю себя вытиранием их, потому что вся измазана кровью.
— Мой отец вырезал ей глаза, и я наблюдала, как он это делал. Затем он поставил ее в позу и сфотографировал. Она была мертва, но продолжала смотреть на меня. Даже когда у нее не было глаз, она продолжала смотреть на меня. Я просто сидела и смотрела, как мой отец убирает беспорядок.
Мой голос срывается.
— Она просто продолжала смотреть на меня, и я подумала… Я подумала...
Я дрожу. Я не могу закончить предложение, и мой голос полностью прерывается.
Его губы касаются моего затылка.
— Что ты подумала, Саммер?
Я прерывисто вздыхаю, потом еще раз. Наконец, я достаточно спокойна, чтобы сформулировать свои слова.
— Мне показалось, что она выглядела симпатично.
Я чувствую странное электрическое жужжание под кожей. Тошнотворное, бурлящее ощущение возвращается в мой желудок. Я делаю резкий вдох, выдыхая весь воздух из легких. Почти, как если бы я вдохнула эту ядовитую смерть в своем подвале и теперь, годы спустя, наконец-то изгоняю ее.
— Это было так тяжело, красотка? — присутствие Микаэля вернулось.
Он потирает мне спину, пока я борюсь с тошнотой.
Микаэль. Линкольн. Линкольн. Микаэль. К их единым движениям придется привыкнуть. Даже если внутри него есть раскол, я тоже найду способ полюбить его.
Я поднимаю подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом, и даже в темноте ночи вижу, как сияют его глаза. Мои губы тянутся к его губам, и он наклоняется, даря мне мягкий, успокаивающий поцелуй.
Несмотря на желание Микаэля убить меня, он был единственным, кто давал утешение, когда мой разум терялся в тех темных уголках. Не важно, как сильно я пыталась блокировать это, ее образ запечатлелся в моей душе. В каждом кошмаре он был со мной. Каждый раз, когда я заново переживала то, что мой отец сделал с ней, Микаэль был рядом, утешая меня. Почти так же, как если бы он был со мной каждую ночь, помогая мне справиться с болью.
Я смотрю на него снизу вверх, мои глаза широко раскрыты и затуманены.
— Как кто-то может пялиться на тебя, если у него нет глаз? Я никогда этого не забуду.
За исключением того, что я это сделала. Я блокировала это годами.
— Мой отец открыл бутылку виски и всю ночь просидел внизу. Я подождала, пока он уснет в своем кресле, прежде чем прокрасться наверх.
Его тело шевелится подо мной.
— Потом ты поднялась наверх и жила своей жизнью, как будто ничего не произошло, не так ли, детка?
— Моя мама сидела за обеденным столом одна. Мы ели жаркое. Я до сих пор чувствую запах того, насколько оно было вкусным. И мама весь вечер напевала — я никогда не забуду её напевы. С тех пор она больше ни разу не напевала.
Чувство вины поглощало меня так долго, что в конце концов я полностью заблокировала эмоции. Или это так? Или я просто считала, что должна чувствовать вину за то, что наблюдала, как мой отец кого-то убивает, и не чувствовала. Возможно, я не знаю, на что похожа эта эмоция на самом деле.