Ее старые глаза снова устремляются на телефон.
— Но какую часть его ты любишь, Саммер? Потому что Линкольн — пустая оболочка, до которой трудно достучаться и которой легко манипулировать. Так что на самом деле, это должна быть другая его сторона, темная сторона. Микаэль — тот, в кого ты по-настоящему влюблена, не так ли? Или, возможно, это тот монстр, который живет внутри них обоих.
Я приподнимаю бровь.
— Я люблю его всего. Каждую сторону, каждый угол. Ты же не собираешься говорить мне, что моя любовь к нему ненастоящая?
Ее палец медленно приближается к телефону.
— Я представляю, как тебе тяжело. Каждая маленькая девочка хочет вырасти и влюбиться. Ты создала идеальную жизнь. Я понимаю, почему ты мечтаешь о финале сборника рассказов. Но твоими чувствами защиты и лояльности движут личные интересы. Внутри у тебя пусто, Саммер, но ты всегда это знала, — она вздыхает и продолжает: — Это сделает тебя сильнее, позволит заниматься тем, что тебе предназначено судьбой.
Я замираю на мгновение, слушая, размышляя, и ни хрена не понимаю, о чем она говорит. Ее взгляд то и дело устремляется к этому проклятому телефону, пока она болтает без умолку.
— Если ты посмеешь прикоснуться хоть пальцем к этому телефону, — мрачно говорю я. — Я перережу все вены на твоей руке. Тогда я перейду к твоим ногам, чтобы ты не могла ходить, и к твоим ушам, чтобы ты не могла слышать. И я вырежу тебе глаза в последнюю очередь, потому что хочу, чтобы ты видела все, что я делаю.
Ее обветренная рука дрожит, и она прижимает ее к себе, прежде чем встретиться со мной взглядом.
— Знаешь, ты не первая, кто угрожает мне. Однажды твой отец точно так же угрожал мне, и это было мило. Я пожилая женщина, Саммер. Я устала, и это звучит как очень подходящий выход для меня, — она машет рукой. — Меня не беспокоят твои угрозы.
— Это потому, что ты заставила его убивать людей?
Она судорожно втягивает воздух.
— Есть так много вещей, которые ты просто не понимаешь, юная леди. Генетический состав, который ты унаследовала, трансформация, на пороге которой ты находишься, и общество, защите которого я посвятила всю свою жизнь.
— Тогда расскажи мне, что все это значит. Я заслуживаю знать.
Она встает и возвращается к своему столу, держа руку подальше от телефона. Она хватает древнюю книгу и протягивает ее мне, но я не беру. Вместо этого я смотрю на эту старую книгу, как на яд. Это причина всего порочного в этом городе.
— Возьми этот кодекс, — говорит она. — Теперь он по праву принадлежит тебе, так что не относись к нему легкомысленно. То, что здесь находится, свято.
— Это чушь собачья, — отстреливаюсь я.
Она качает головой.
— Это не так.
Я прищуриваюсь.
— И ты собираешься просто передать его мне?
Она просто пожимает плечами, ее глаза выглядят усталыми.
— В данных обстоятельствах это уместно.
Я смотрю на эту старую книгу, страницы из нее почти выпадают.
— Что это, собственно?
— Кодекс. Один из старейших известных кодексов в мире. Подчиняйся правилам, Саммер: это все, что тебе нужно делать. Прочти это от корки до корки. Он все объясняет.
Мое сердцебиение учащается, когда я листаю пыльные страницы.
— Что произойдет, если я буду следовать этим правилам?
Она поднимает голову, ее глаза встречаются с моими.
— Ты обретёшь бессмертную сущность. Избранный может быть только один, и это — ты.
Меня пронзает острый приступ дискомфорта.
— Я не могу убивать невинных людей.
В ее глазах читается тот же дискомфорт.
— Прочти книгу. И, может быть, однажды ты поймешь мои истинные мотивы.
Я прекрасно понимаю ее мотивы: она ученый, и это всего лишь еще один извращенный эксперимент.
— Это не спасет тебе жизнь, — говорю я, откладывая книгу и вертя лезвие между пальцами.
Старая книга не изменит того факта, что она ненормальная.
Ее горящие глаза замечают блеск металла в моих руках, и я делаю осторожный шаг вперед и улыбаюсь.
— Я солгала вам, доктор Гарсия.
Она слегка наклоняет голову.
— О чем, дитя мое?
Эта боль у меня в животе превращается во что-то гораздо более приятное.
— Я планирую начать с твоих глаз, и я собираюсь насладиться этим.
Я смотрю на себя в окно в маске и восхищаюсь изящными, сексуальными линиями своего тела. Если бы только Линкольн мог видеть меня сейчас.
Я стою совершенно неподвижно. Напряжение, между нами, такое сильное, такое натянутое. Затем внезапно, как будто все напряжение в мире собралось в этой самой комнате, оно разлетается вдребезги, и я даю волю своей ярости.