Она кажется застывшей, как будто воздух не проходит через ее легкие. И все же, на мой взгляд, в ее видении смерти она никогда не была так прекрасна.
В моем животе образуется узел, когда ее легкие расширяются. Я злюсь на нее за то, что она просто дышит, за то, что она просто существует.
Нежным движением я опускаюсь и осторожно провожу пальцами в дюйме от ее лица. Воздух между нами становится плотным.
Мне знаком каждый изгиб ее тела, каждое мрачное выражение лица, которое, как она думает, никто другой не замечает. В течение многих лет мы жили в щелях ее жизни, в самых темных уголках, которые она не могла видеть. Мы наполнили ее душу, даже если она этого не осознавала, заполняли ее разум ядом.
Я лезу в карман, и вытаскиваю маленький острый предмет. Я не могу удержаться и играю с лезвием, маневрируя им.
Кровь застилает мне зрение.
Я пробирался к ней с тех пор, как она была маленькой, всегда зная в глубине души, что в конце концов убью ее. Желание всепоглощающее, превосходящее мою любовь к ней. Он — единственное, что удерживало меня от того, чтобы зарезать ее.
Он — единственная причина, по которой она не была полностью запачкана. Он не позволил мне прикоснуться к ней.
Я расслабляюсь и дышу, не позволяя ему взять над собой контроль, даже когда он пытается вырваться вперед. Мы осознаем друг друга, когда сталкиваемся лицом к лицу — так было всегда. Но когда он полностью контролировал ситуацию, все казалось мрачным. Я все еще был там, наблюдая как отдельное существо, но я был парализован. Я наблюдал за всем, что он когда-либо делал.
В тот день, когда я лег спать, я полностью контролировал ситуацию, пока не расслабился, и с тех пор я ничего не помню.
Но сейчас ощущения другие. Я чувствую его, как будто мы одно целое, и инстинктивно знаю, чего он от меня хочет.
Он может быть сильнее, умнее... старше. Но его увлечение ею граничит с безумием, даже больше, чем мое. Сегодня вечером он, должно быть, просчитался, потому что я полностью контролирую ситуацию. Впервые за очень долгое время я могу дышать.
И мне это действительно чертовски нравится.
Она неглубоко дышит, издавая те же сладкие всхлипы, которые всегда издает во сне.
Кажется, что этот момент был несколько секунд назад, а не столько лет, сколько, я подозреваю, прошло.
Я отчетливо помню это. Целый час я не мог отвести от нее глаз, пока меня поглощали боль и мучения. После многих лет кипящего гнева я достиг критической точки, и мне нужно было уничтожить ее.
Я прикрыл ее рот и нос рукой, ее тело дергалось с каждым мгновением, пока я перекрывал доступ кислорода в ее легкие. Я держал ее так, сдерживая эти вздохи, пока ее тело увядало подо мной, ожидая, когда она умрет.
В конце концов, ее тело обмякло, и руки потянулись к моему лицу. Царапая, натягивая и дергая тканевую маску. Это не было отчаянным царапаньем, которого можно было бы ожидать от умирающего человека.
Она хотела меня видеть.
Её тело и разум сдались мне, а моя рука коснулась её мягкой груди. Я наклонился, коснулся ее губами, коснулся маской её мочки уха.
— Красивым девушкам не следует спать в темноте, — прошептал я. — Это место, где прячутся монстры.
Ее когтистые руки замерли, а тело напряглось в ответ. Она не двигалась и не кричала, хотя я отчетливо видел, как белки ее глаз сверкали от света в окне.
Она уставилась прямо на меня… впервые она смогла увидеть меня. Моя раздробленная сущность проявилась через ее видение моей маски.
Ее сердцебиение выровнялось. Ни единого всплеска, пока я наслаждался ее мягкой, податливой плотью под моими пальцами. Все, что она могла сделать, это приоткрыть губы и смотреть на меня, не мигая.
Я сдернул одеяло, обнажив ее гибкое тело. Ее ноги раздвинулись, позволяя мне скользнуть между ними, когда она обхватила меня бедрами.
Я вписывался в нее, как последний кусочек головоломки.
Я наклонился, поцеловал ее в шею и прикусил мочку уха, а рукой скользнул между ее ног, и я просунул пальцы между тканью ее нижнего белья, дразня ее клитор, прежде чем медленно снять с нее трусики.
Из ее маленькой щелки текло, как я и предполагал.
Я расстегнул молнию на штанах, прижался к ней своим членом и трахал ее медленно, с любовью. И мне нравилось, какой тугой была ее киска, когда я входил в нее.
Кровь на простынях после этого заставила мое сердце и голову раскалываться. Я никогда не видел ничего прекраснее. Я действительно любил ее.
Вот тогда-то я и отпустил себя.