Этот поиск выдаёт его университетский профиль и поверхностный Инстаграм. Более банальное имя и придумать нельзя. И, кто знает, возможно, так и было задумано.
Мои мысли постоянно возвращаются к этому мальчику и к тому знакомому чувству, которое возникает у меня, когда я вижу Линкольна. Тот мальчик был сиротой. Мой отец намекал на это, потому что у него не было семьи. Линкольн тоже был сиротой.
Я выбираю другой путь в своих размышлениях, решая поискать пропавших людей, предположительно ставших жертвами Безликого. Я быстро просматриваю некрологи 2002 года или что-нибудь, связанное с жертвами того времени. Я просматриваю несколько ссылок, но ничего не бросается в глаза.
Я продолжаю просматривать, пока не натыкаюсь на некролог, который привлекает мое внимание. Точнее, на имя, которое привлекает мое внимание. И это имя не Линкольн.
Ким Питерс, любимая мать и друг, неожиданно скончалась 31 октября в возрасте двадцати двух лет. Родившись 3 марта 1980 года, она оставила после себя своего любимого трехлетнего сына Микаэля Питерса. Микаэль был радостью в жизни Ким, и она посвятила себя учебе в Университете Кинсмен, куда поступила на стипендию, чтобы помочь построить лучшую жизнь для нее и ее сына.
Микаэль Питерс.
Я с трудом сглатываю, когда это имя всплывает у меня в голове. Я набираю Ким Питерс и Университет Кинсмен, чтобы посмотреть, что еще всплывет. Я просматриваю сайт университета и, наконец, натыкаюсь на фотографию моего отца, и у меня сводит живот. Я смотрю на нее несколько секунд, чтобы убедиться в этом. Это его более молодая версия с большим количеством волос, и он на групповой фотографии. Он на каком-то мероприятии в кампусе, и фотография подписана: Университет Кинсмен, 2002.
Женщина улыбается моему отцу, который обнимает ее одной рукой. Она была потрясающей... Длинные светлые волнистые волосы, джинсы с глубоким вырезом и майка до колена. Имя внизу бросается в глаза рядом с именем моего отца. Ким Питерс, та самая женщина, которая неожиданно умерла. Никакой насмешливой фотографии, просто жизнь, которая оборвалась. Никаких объяснений.
Я непроизвольно подношу руку ко рту, глядя на фотографию женщины из той, ушедшей эпохи — женщины, которая с обожанием смотрит на моего отца и которая... уже давно мертва.
Мир вращается вокруг меня, я закрываю глаза. Это так ошеломляет, что я могу потерять сознание. Мой желудок сжимается, скручивается. Спустя годы после смерти этой женщины мой отец привел в наш дом ее сына-сироту. И он никогда не говорил о ней.
Мне неприятно об этом думать… Мне неприятно, что есть связь, какой бы незначительной она ни была, с тем, что мой отец технически мог быть Безликим. Тень тоже намекал на это.
Мой отец убил его мать? Это объясняет его одержимость мной. В одном я уверена точно, от чего у меня сводит живот: мой отец связан с обоими "сиротами".
В полночь я выключаю свет и закрываю глаза. Внутренняя поверхность моего бедра все еще пульсирует, его запах сохраняется, его прозрачные глаза все еще стоят перед моим взором.
Я перекатываюсь на бок, потом на другой и смотрю наружу — отчаяние овладевает мной.
Каким бы ни был его план, он работает.
Я не могу выбросить его из головы.
ГЛАВА 14
МИКАЭЛЬ
Прикрытый маской и капюшоном, я пересекаю освещенную свечами пещеру. Нашим символическим алтарем в центре служит камень, в то время как остальные члены нашего ордена образуют вокруг него круг. Я прихожу последним, и никто не узнает, какая версия меня стоит среди них.
Я жив, бдителен и чувствую запах крови, когда стою среди своих врагов, в месте, которое имеет для меня священное значение. Пещера скрыта от остальной части города, но достаточно близко, чтобы доставить отмеченных к месту их последнего упокоения.
Когда я был здесь в последний раз, я наблюдал, как отец Саммер вырезал глаза моей матери и скормил их Богу, которому они поклоняются, — тому самому Богу, которому, как они ожидают, я должен поклоняться.
Сегодня я чувствую себя увереннее, чем прошлой ночью на рейве. Мое тело более привычно, мой разум все еще привыкает к тому, что я пропустил последние два года своей жизни. Некоторые из его воспоминаний начинают проникать в мои собственные. Как я и подозревал, ни одно из них не имеет эмоциональной подоплеки.
А без эмоций он — ничто.
С момента пробуждения я проявил огромный самоконтроль, поскольку успешно избежал искушения перерезать всех подряд. Терпение — это мой лучший образ действий прямо сейчас, даже если я не умею им пользоваться. Уничтожение этого Порядка — единственное, что имеет для меня большее значение — больше, чем сама смерть, даже превосходящее мою одержимость Саммер.