Плоть и резня.
Я чувствую его эмоции, как если бы они были объектом, который я могу охватить как критический наблюдатель.
— Ты такой чертовски драматичный, — бормочу я, зная, насколько он близок к разгадке и как легко может вернуть контроль.
Его эмоциональный багаж от того, что произошло на том рейве с Саммер, задержался на несколько дней, вызвав у меня сильнейшее похмелье.
— Ты понятия не имеешь, психованный мальчишка. Ты бездушный придурок.
Его голос эхом отдается в моей голове, заставляя меня вздрогнуть. Его слова пробирают меня до глубины души, поскольку это первый раз, когда он обращается ко мне напрямую за многие годы. Я наклоняю голову и жду, что он скажет что-нибудь еще, что-нибудь, за что я смогу ухватиться и использовать, чтобы заставить его замолчать, как я заставил замолчать все другие фрагменты, которые пытались взять контроль.
Старики, дети, осколки личностей. Мне было больно это делать, но я должен был управлять системой ради нее. Поэтому, прежде чем они смогли полностью сформироваться, я отключил их.
Я разрывал себя на части, пытаясь придумать, как заставить его замолчать, но, похоже, он непобедим, несмотря на наши попытки подавления.
Девушка на моей кровати с любопытством смотрит на меня, а я хмурюсь, снова переключая внимание на щелканье ручкой и вглядываясь в эти слова, пока огонь свечи танцует у меня перед глазами.
Я подношу запястье к пламени, пока оно не начинает гореть и покрываться волдырями, крепко держу и прикусываю щеку, пока боль не становится невыносимой, и даже тогда держу ее еще на несколько секунд дольше. Он думает, что его эмоции делают его могущественным.
— Ты хочешь что-нибудь почувствовать? Почувствуй это, ублюдок, — бормочу я сквозь стиснутые зубы.
Наконец, ощущение его присутствия успокаивается, и он исчезает в небытии. Моя точка зрения твердо высказана.
Наверху начинает греметь музыка, и Кайли извивается еще сильнее, пытаясь вырваться из своих пут, наблюдая, как я обжигаюсь.
Ее глаза начинают закрываться, а движения замедляться из-за успокоительного, которое я дал ей несколькими минутами ранее вместе с едой. Ее голова опускается, когда она засыпает. Ее тело все еще в синяках после того, как он забрал ее пару недель назад, что она выглядит почти мертвой.
Мне будет легче, если дам ей успокоительное. Мы оба разделяем это чувство — никто из нас не хочет, чтобы она была здесь. Но она видела мое лицо, а он не умеет контролировать свои импульсы, так что мы здесь...
Однако он восстанавливает контроль в большей степени, чем я думал. Он забрал Кайли на выходные перед началом занятий, в тот самый день, когда мы увидели, как Саммер переезжает в свою новую квартиру. Я вышел на пробежку по своей обычной пешеходной тропе и помню, что проходил мимо нее, а потом оказался в своем подвале. Это не первый раз, когда я теряю сознание, но это должно было навести меня на мысль.
Мне повезло, что Кайли не из Кинсмен, так что никто не установил непосредственной связи. На следующую ночь я пошел в дом Саммер, чтобы навестить ее, и проснулся от кучи фотографий, которые я не помню, чтобы делал.
Хотя я не слишком жаловался на это и подумал, что было бы забавно пообщаться с ней, поэтому я отправил одну из фотографий остальным ученикам класса, поскольку обычно я рассылаю подобные фотографии каждый год.
Как только распространилась новость о пропаже девочки, я обыскал туннели, ведущие к этому дому, и увидел ее — поразительный образ Саммер. В тот момент я на мгновение принял ее за Саммер. Бедняжка была напугана до смерти, и поскольку я не знал, что она была здесь три дня, она была при смерти. Я с облегчением увидел, что у него, по крайней мере, хватило предусмотрительности дать ей бутылку воды, что, вероятно, было единственным гуманным поступком, который он когда-либо делал.
С тех пор я ухаживаю за ней, возвращая ей здоровье.
Его ненависть к Саммер так глубока — ненависть, которая кипит в каждой клеточке, — и в то же время его любовь к ней так священна.
Саммер разбудила Микаэля: должно быть, разбудила. Власть, которую она имеет над ним, сильнее любого наркотика, который я могу принять, чтобы подавить его.
Я беру свои таблетки и изучаю их, проверяя на предмет каких-либо повреждений, и только когда убеждаюсь, что ни одна не пропала, кладу одну в рот. Этикетка не менялась годами, нет причин для этого. Просто небольшая доза антидепрессанта, прописанная доктором Т. Гарсией.
Видите ли, диссоциативное расстройство идентичности нельзя вылечить таблеткой — его не прописать, как депрессию. И в моём случае мы не пытаемся избавиться от меня: мы работаем над тем, чтобы заставить его замолчать.