Я не так уж далеко от дома, так что мне не требуется много времени, чтобы поспешить домой по скользкому тротуару. Я открываю дверь, и, к счастью, Дэни и Мисти в своих комнатах и не видят меня голой под этим пальто.
Я быстро принимаю душ, чтобы смыть с себя грязь, и, добравшись до своей комнаты наверху, закрываю жалюзи. Я надеваю большой свитер, чтобы не замерзнуть. Потом я сворачиваюсь калачиком в постели и думаю о Кайли.
Он дразнил ее так же, как дразнит меня? Неужели он проводил с ней ночи, разговаривая по телефону, помогая с домашним заданием и рассказывая, какая она великолепная?
Прикасалась ли она к себе ради него? Прикасался ли он к ней?
Мой желудок горит, а челюсти сжимаются от всех этих вопросов без ответов. Жжение пронизывает мое тело почти до каждой косточки, как будто моя кожа охвачена огнем. Я никогда не чувствовал себя более живой, чем в этот момент.
Телефон заливается звонком в моей руке, и на экране всплывает имя Тень. Окружающий мир замирает, когда я опускаю взгляд на экран. Я делаю глубокий вдох и принимаю вызов.
Настоящая смерть. Настоящая кровь. Есть настоящий убийца.
С трудом сглатывая, мне удается унять сердцебиение, и я провожу пальцем, чтобы ответить.
— Какого хрена тебе надо? — я огрызаюсь на него.
Я не могу притворяться, что не хочу его каждой частичкой своей души, и все же я так чертовски зла на него.
Его голос мрачен и расчетлив.
— Я хочу поговорить о твоей морали, детка, — отвечает он без колебаний. — Похоже, тебе ее не хватает.
Я мгновенно узнаю голос Линкольна, а не какую-то призрачную версию, обитающую в его сознании.
Я тяжело дышу. Один звонок — и я получу защиту всего кампуса. Я могла бы прикончить его, разрушить его карьеру еще до того, как она начнется, и сделать репортаж, о котором будут говорить следующие пятьдесят лет. Сейчас мое сердце выпрыгивает из груди. Я больше не хочу этого. Не могу поверить, что когда-то думала, что хочу.
Я думаю о мертвом теле Кайли, о том, что он убил ее, и борюсь с влагой, нарастающей у меня между ног.
— Ты убил ее, — шиплю я. — И ты хочешь поговорить со мной о гребаной морали?
Он вздыхает, его голос смягчается.
— Я хочу поговорить о твоей морали, Саммер, а не о своей. И хочешь верь, хочешь нет, но я пытаюсь защитить тебя.
Я сжимаю телефон так сильно, что костяшки пальцев белеют, а руки начинают дрожать.
— Что, черт возьми, это вообще значит? — мне удается прошептать. — Защитить меня от кого? От кого ты пытаешься защитить меня, Линкольн?
— Саммер... Мы можем поговорить о том, что ты чувствуешь прямо сейчас?
Требуется минута, чтобы мое бешено колотящееся сердце успокоилось. Он хочет обсудить мои эмоции или отсутствие тех, которые я должна испытывать?
— Что? — спрашиваю я его, вытирая нос тыльной стороной ладони.
Не может быть, чтобы он не слышал, как я плачу, и, должно быть, я кажусь ему жалкой.
Тем не менее, он, как всегда, терпелив, ему интересно, что я испытываю.
— Детка, расскажи мне о каждой эмоции, которую ты испытываешь. Ясно, что ты злишься и ревнуешь, но что еще ты чувствуешь? Я думаю, сейчас самое подходящее время для тебя поразмыслить. Какая самая первобытная эмоция внутри тебя?
Мое тело расслабляется — его голос умеет делать это. Никогда не бывает ни осуждения, ни насмешливого тона, ни стыда: просто спокойствие, хладнокровие и успокаивающая уверенность в том, что он здесь.
Он всегда был здесь.
Звук его голоса — это все: все, что мне нужно. Я задыхаюсь от своих слов, так много мыслей и чувств. Я отчаянно хочу, чтобы он был сейчас передо мной. Я хочу, чтобы он был внутри меня.
— Скажи мне, детка.
Я поджимаю ноги и провожу руками по интенсивной пульсации на внутренней стороне бедра. Прямо сейчас я довольна. Мое сердце трепещет, в животе покалывает, а колени слабеют. Я доверяю ему больше, чем следовало бы, потому что все логичное должно быть противоположно тому, что я чувствую.
Я стою на коленях перед этим человеком.
— Любовь, — шепчу я. — Думаю, я влюблена в тебя. Мне кажется, я влюблена в тебя с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать.
Он не отвечает, но я и не думала, что он ответит. Проходит мгновение, затем другое, и все, что я слышу, — это учащенное сердцебиение, ветер, усиливающийся снаружи, и темное присутствие зла на другом конце этого телефонного звонка.
— Я хочу тебя видеть, — говорю я ему. — Мне надоело все время просто разговаривать по телефону.
— Это не может произойти прямо сейчас, — спокойно говорит он.