- Я бы так не смог, - тихо и неожиданно для себя сказал я.
- Кто знает…
Он повернул голову, взглянул на меня так, будто впервые увидел, и, к моему изумлению, засмеялся негромким, совсем человеческим смехом. Тем безотчетным, ни с того ни с сего, каким иногда смеется старик или ребенок.
- Кто знает, - повторил он уже серьезно. - Из нашей безвыходности, оказывается, тоже есть выход.
- Какой?
- Наипростейший. Когда наши глаза устанут видеть или когда приблизится наш последний час, то мы… Мы устремимся к той ближней цивилизации, которой можно и должно будет передать все нами накопленное.
- Слушайте, но это же все меняет! - воскликнул я, точно и с моей души спала невыносимая тяжесть. - В самом деле, как просто, как замечательно просто… Так вот что поддерживало вас, теперь понимаю, почему вы до сих пор не сломились!
Он с улыбкой покачал головой:
- Все не так, как вы думаете. То, что я сказал… Самое непонятное, почему столь очевидная мысль не пришла мне в голову раньше? Страсть эгоистична, безумная вдвойне, должно быть, поэтому. Видите ли, желание отдать возникло у меня только сейчас.
- Сейчас? Каким образом?
- Самым обычным. Да, мы видели много миров, да, мы изучили не одну цивилизацию. И всюду, неузнанные, мы оставались чужими и все оставалось чужим для нас. А надо было всего лишь вот так посидеть и поговорить… Замыкаясь на себе самом, самого себя не познать, это так же верно для цивилизации, как и для личности. Под всеми солнцами верно. Спасибо за все - и прощайте!
- Постойте, куда вы, минуточку…
Я вскочил, но было поздно. Он уже растворился в толпе, которая поглотила его, как она поглощает всякого, - молодого и старого, мудреца и безумца, человека и нечеловека. Она всеобщность и этим напоминает Вселенную, где все возможно и все может сбыться.
ШЕЛ ЧЕЛОВЕК ПО ГРИБЫ
Сосипатров привык верить глазам своим, но когда на поляну средь бела дня стала опускаться «летающая тарелка», он им, естественно, не поверил. Как нагнулся за крепеньким подосиновиком, так с ножом в руке и закаменел, благо в такой позиции от инопланетного наваждения его преотлично скрывали кусты.
Тем временем «тарелка» села, люк откинулся, оттуда гусеницей выполз трап, и по нему семенящим шагом на землю прошествовали маленькие, очень деловитые зеленые человечки с противогазными рыльцами. Один из человечков запнулся о кочку, явно по-инопланетному выразился, что наконец заставило Сосипатрова поверить в реальность происходящего. Но от этого ему, само собой, стало не легче, а тяжелей. Что прикажете делать? Если происходит вторжение, то в целях личного сбережения и всенародного оповещения надо срочным образом драпать; если же, наоборот, намечается дружеский визит, то надлежит выйти и приветствовать. А может, и в этом случае лучше позвать кого следует? Лес безмолвствовал, совета было получить не у кого, поступай, выходит, по собственному разумению, а это, как известно, порой тошнёхонько. Так ничего и не надумав, Сосипатров остался в прежней, за кустами, позиции. Только нож спрятал; и не оружие, и ненароком может быть не так понято.
Зеленые человечки меж тем прошествовали мимо - Сосипатрова то ли не заметили, то ли проигнорировали. Вид у них был целеустремлённый, как у докладчика на подходе к трибуне. Земля под их ногами дымилась, без всякого, впрочем, для окружающей среды ущерба.
Процессия удалялась. Опять же надо было что-то делать, но что? Решимость была не в характере Сосипатрова, потому что характера он, собственно говоря, не имел. То есть видимость его, конечно, была, поскольку в отличие, допустим, от Иванова, Сидорова, Петрова он часто ввёртывал в разговор «будьте добреньки», терпеть не мог «Жигулёвского» пива, жизнь называл «куролесицей», а не «жестянкой», как то обычно делают, и таких особиц за ним числилось немало. Однако все умерялось безотчётным, как дыхание, стремлением быть «как все». Незримые заемы куда обширней денежных; Сосипатров, который редко у кого перехватывал до получки и всегда аккуратнейше возвращал взятое, очень бы удивился, скажи ему кто, что во всем остальном он неоплатный должник, причём неизвестно кому. В первую очередь, наверное, окружающим. Все ворчат на погоду, начальство, транспорт - и Сосипатров ворчит; что-то хвалят - и его голос слышен; все обзаводятся коврами - и он в очереди; все кидаются тушить пожар - он и тут со всеми (был в его жизни такой эпизод). Подобная артельность, может быть, и прекрасна, только что остаётся на долю личности и где она? Это уже не душа, не характер, а сосуд для чего-то или из-под чего-то: что нальётся, то и будет. Хотя, если вдуматься, кто из нас не артелен? Без своего характера прожить можно, без общинного - вряд ли.