Выбраться!!
Если есть шанс, если есть выбор, если есть чудо…
Рука уцепилась за воздух.
Рога обхватили корягу, грязь, наверное, была уже в лёгких, во рту мерзкий тинный вкус, он задыхался, он терял силы, он рвался и боялся, боялся и рвался, не чувствовал тела, не знал, что делать, терял всю свою животную ярость, дававшую ему волю к жизни, волю выбираться, волю рваться на солнце и воздух, жить, снова жить.
Выбраться.
Жить.
Летать.
Летать…
Летать!!
Он же… совсем… забыл…
Забыл…
Захлебнулся в очередной раз, хотя, наверное, сейчас это уже нельзя было делить на разы…
Забыл…
Он… забыл…
Больно…
Забыл…
Кто…
Он…
Больно…
Кто…
Мокро…
Забыл…
Кто он…
Забыл…
За…
Болотную грязь, мох и траву, чьи-то кости, ягоды прорезало, подняло на воздух золотое, как солнце, огромное драконье тело, переворачивая корнями вверх мелкие болотные деревца и подкидывая в воздух дурно орущих перепуганных лягушек. Хорошо хоть крыльев не было — иначе бы он, наверное, не выбрался.
От торжествующего взлёта к солнцу, на свет, остановило только одно: он всё же вспомнил, кто он такой.
Мы решили, что это про наследника династии Саян в Венее, и что он, наверное, воскрес, или же просто каким-то странным образом выжил. Просто это явно был восточный дракон — только один из четырёх видов драконов имел рога, но не имел крыльев. А он был последним из перебитых людьми Венейского Собрания восточных драконов, и он был, что немаловажно, единственным оставшимся золотым драконом. И в Венее — по словам Юлия — ходили слухи, что он на самом деле выжил. Или что он воскрес. Воскрес… Ну, до встречи с Яней мы бы не поверили в такое, но теперь не знали, что и думать, и решили, что это тоже возможно. Мы же не знаем все особенности восточных драконов. Они и так самые странные драконы из четырёх видов, о них и так спорят, относятся ли они к драконам вообще. У них, в отличие от южных, западных и северных драконов, нет крыльев, и тело змеиное. Они держатся в воздухе исключительно при помощи магии, и легко превращаются в людей.
А как это всё относится к нам, мы не поняли.
Ещё было видение про ту же самую Мирите. Наверное, она всё же к нам как-то относится, если Яня видит про неё уже второй раз при нас, и говорит, что до этого тоже видела.
Трупы лежали ещё долго. Мирите не смогла бы сказать сколько — она, как и всегда во внеучебное время, потеряла счёт дням и не помнила ни даты, ни даже месяца. Это ещё раз напоминало, что трупы те когда-то были её однокурсниками, преподавателями, теми, кого она встречала в коридорах, с кем сидела рядом и разговаривала, кому радовалась и кого терпеть не могла. Мертвецы лежали на площади, сидели, прислонившись к стене университета, и никто их не хоронил. Звессцам это было не надо, а остальные, конечно, боялись. Люди просто обходили переулками эту площадь, или, спеша, отворачивались и задерживали дыхание, пока воняло, и просто отворачивались, когда похолодало и вонять перестало.
Мирите сидела дома или бесцельно шаталась по городу, не зная, куда себя деть, но оставаться наедине с собой было ещё более невыносимо. Воровала еду — и только. Каждый день ближе к вечеру, на закате или в сумерках, она приходила к мертвецам.
Мёртвые были везде. Всех, кого убивали захватчики — всех, кто показался им слишком наглым, слишком грубым или борющимся за свободу — никто не хоронил. Всех, кого убивали голод и холод — всех, кого они убивали прямо посреди улицы, присевших отдохнуть, или во время работы — никто не хоронил. Когда выплакались все дожди и наступили сильные холода, Мирите поняла, что в этом нет ничего удивительного. Что без мертвецов на каждой улице по всему городу, везде, куда ни направишь взгляд, было бы неправильно, было бы всё не так, как надо — это время не было бы этим временем, этот город не был бы этим городом, а люди вокруг не были бы сами собой. Город таким образом показывал истинную суть себя, времени и мира. Скорее, она не могла объяснить это понимание. Наверное, потому, что не смирилась ещё с этим. Наверное, если бы смирилась, то поняла бы, почему это так, почему у неё такое чувство.
К одним конкретным мертвецам она приходила каждый день. Ближе к вечеру, на закате или в сумерках. Она смотрела издалека — ей тоже было слишком плохо, она тоже не могла на них смотреть. Но приходила всё равно каждый вечер. И каждый вечер подходила всё ближе и ближе. Не могла смотреть и не могла не смотреть — не неосознанно старалась двигаться, хотя бы ползком, хотя бы медленно-медленно, в сторону одного из этих путей.
Она приходила туда не одна. Всё чаще замечала фигуру на другой стороне площади, фигуру светлую и мужскую, но одновременно такую же, как сама она — будто бы тень, преследующая её, или зеркальное отражение. Знание, что она не одна такая, никак не облегчало и не помогало всё это время, оно просто было. Что делать с таким знанием, если ты не один, но ты ничего не можешь? Вы оба ничего не можете. Вы оба стоите на перепутье и не можете ни пойти куда-то, ни оставаться на одном месте — такой вот замкнутый круг размером с одну точку, растянутую до границ одного человеческого тела и одного человеческого сознания. Две точки? Две точки — но друг от друга безгранично далеко. Было бы хоть десять, были бы хоть многие миллионы, а всё одно. Одна пустота между, между.
Мирите так не хотела. Мирите пыталась понять, куда же она может и что же она может. Когда она подошла достаточно близко, когда она смогла подойти достаточно близко, она вторую точку узнала.
— Айнаре, — тихо сказала она, так, что сама себя едва слышала. Он тоже остался неподвижен, не вздрогнул даже, никак не отреагировал, но ей, наверное, это было и не нужно. — Давай их похороним?
Грустно очень — Яня плакала, когда это смотрела.
Так вот и плыли. Это можно было бы назвать милой прогулочкой на природе, если бы не постоянный страх и тревожность. Наверное, из-за этого мы часто ссорились.
Вот как сейчас.
Марторогов просто спросил:
— А побыстрее плыть мы не можем?
Я покачала головой.
— Извини, но тогда будут очень заметны следы на воде, они поймут, что по реке плывёт кто-то невидимый.
— Нет, мы, конечно, можем лететь… — задумчиво сказал Марторогов.
— Вот вы всё шмотьё и левитируете, — сообщила Вера.
Он укоризненно глянул на Веру, потом оценил количество шмотья и сначала не понял, в чём проблема. Но потом осознал, что это всё ещё и уменьшено магией, и ошалело спросил:
— А зачем вам столько?
Ну всё. Вера нашла себе слушателя на повод ко мне придраться. Сейчас начнётся.
— Нам — не нужно. — Вот, началось. — Ей, — длинный указующий перст в мою сторону, хорошо хоть не когтистый, — зачем-то понадобилось. Вот с ней и разбирайтесь.
Юлий перевёл непонимающие глаза на меня.
— Это не моё, — пожала я плечами. — Вернее, не всё моё, там ещё есть Теана, этого Тиоссанири-эля и кого-то третьего, не знаю, кого. Все тряпки Вера выкинула, но остальное я не разрешила. Если тайная служба вся так избегалась, то там есть что-то важное, мы не знаем, что, и поэтому я не стала его выкидывать. Можете попытаться меня переубедить, если очень надо, но вы только потратите на это время и нервы.
— Ты права, — немедленно решил он.
— Когда я это всё выкидывала, мы ещё не знали, что там может что-то быть, — недовольно напомнила Вера. — Так что не надо мне тут.
— Вот видишь, какая я дальновидная!
— Так, давайте мы не будем соревноваться в упрямстве хотя бы прямо сейчас. — Даже Юлий Сердвеевич уже понял, что наши препирательства неостановимы, беспощадны и сильно мешают окружающим думать даже в тех случаях, когда думать эти окружающие не умеют. — Хеля права. Вера тоже права: я понял, что лететь мы и правда не можем, с тайной службой как-нибудь разберёмся, плывём мы и без того довольно быстро, всё отлично, все молодцы.
— Хорошо, — нехотя сказала Вера. — Но лично я драться не умею. С тайной службой — тем более.
Мы с Юлием переглянулись.