И вообще, что-то в этом было неправильное. Опять, да.
Сзади пристроился Марторогов, попытался положить подбородок мне на макушку, но я протестующе дёрнулась, и он отстал. Вера же не была так вежлива, поэтому попросту отпихнула меня в сторону и заняла поскорее место, пока возмущённая хозяйка не опомнилась. Я хотела немедленно отвоевать свой клочок пола обратно, но тут, совершенно внезапно, накатила такая волна животного ужаса, что я еле удержалась от поскуливающего воя. Остро чувствовался чужой взгляд. Взгляд в спину, откуда-то сбоку, в лицо, в глаза, в самую душу, со всех сторон. Взгляд, одним своим существованием заставляющий трепетать всё живое, источающий смертельную опасность, да нет, сам по себе ею являющийся. Как будто Древнее Зло, до этого обретавшееся где-то очень далеко, внезапно появилось у меня за спиной. Я даже оглянулась на всякий случай.
— Его глаза!.. — взвизгнула-рыкнула Вера, от страха совсем забыв об осторожности. Но никто ничего не заметил.
Никакого Древнего Зла, разумеется, в коробке не было. Только Вера и Юлий, с нечеловеческой скоростью отлетевшие от окна, таращились на стены с тупым ужасом, а Яня сжалась в комочек в углу.
— Летим, — прошептал Юлий. Кажется, он хотел закричать, но голос его не слушался. — Скорее! Это оно…
Мне не нужно было повторять дважды — нить немедленно выскользнула с моих дрожащих пальцев. От страха выходило очень криво, но он же с лихвой компенсировал слабость — несмотря на то, что магии в резерве было ничтожно мало, я ни капли не сомневалась и была готова вычерпать недостающее хоть из ауры, хоть из собственной крови, хоть остервенело вырывая у неподвластных мне стихий, хоть из жертвы, наскоро принесённой в начерченной прямо тут пентаграмме. Но подобных подвигов не требовалось — Юлий отмер, грязно выругался и так резво бросился мне помогать, что от развитой нами скорости меня слегка замутило.
Вера, всё ещё пусто смотрящая в пространство, тупо спросила:
— Кто — оно?
Древнее Зло, дура ты! Но прежде, чем я успела с негодованием её это сообщить, Юлий глухо сказал:
— Оно способно менять облик. Становиться кем угодно. Только глаза останутся полностью чёрными.
В ответ Вера молча потеряла сознание.
========== Глава восьмая ==========
Юлий выругался ещё раз, но бросаться к ней и приводить в чувство не спешил. Коробочка, не теряя скорости, несколько раз провернулась вокруг своей оси — он хотел проверить, нет ли за нами погони, но не смог взять себя в руки и то ли перестарался, то ли промахнулся. Надёжно так промахнулся, оборота на четыре. Потом, не обнаружив в окрестной небесной дали никаких подозрительно приближающихся точек, заметно успокоился, и только тогда, под очень укоризненным взглядом Яни, подполз к Вере и сделал несколько обрывистых пассов. В этом тоже не преуспел, но потом справился с собой в целом и с дрожащими руками в частности, и вторая попытка уже увенчалась успехом. Вера же, не иначе как в благодарность за чудесное исцеление, хрипло взвизгнула и заехала ему локтем в глаз с такой силой, что несчастного просто отшвырнуло к противоположной стенке, а коробочку здорово швырнуло — я еле удержала левитацию в одиночку. Хорошо хоть он в процессе отшвыривания не успел заметить неестественного свечения глаз, слишком узких для человека зрачков или, к примеру, опасно удлинившихся клыков. Потом она села, поняла, что никакой опасности и уж тем более Древнего Зла в округе не наблюдается, смутилась, сбивчиво извинилась и помогла Юлию подняться, попутно зачаровывая хороший, качественный синяк. Даже два.
От наших шатаний и верчений в воздухе у меня закружилась голова. Снова замутило, пришлось даже придержаться за стенку. Только морской болезни ещё не хватало! Лететь надо однозначно ровнее, аккуратнее…
Одно хорошо — вместе с отвратительным самочувствием ко мне вернулось понимание, что я вроде бы живая и способна делать что-то умное, а не только держать левитацию, безмолвной статуей сидя на полу. Хотя бы расслабиться — неестественно выпрямленная спина протестующе ныла. Оказывается. Раньше я этого не замечала.
Осознав эту простую истину, я встала. Хотела окликнуть Юлия, но вдруг поняла, что ноги меня что-то держать не согласны… Само падение я ещё помнила, причём не только своё, но и коробочки, а вот удара уже не почувствовала.
И хорошо…
Открыв глаза, я увидела прямо над собой тёмную страшную рожу, плохо различимую, но однозначно злобную. Не успев и не горя желанием понять, откуда она тут взялась, истерически дёрнулась, извернулась, брыкнулась, попыталась заехать кулаком, одновременно выпуская боевой огненный шар, но рожа увернулась и от того, и от другого, завопила и отскочила. Сгусток магии с плеском впитался в потолок, а у меня потемнело в глазах. К счастью, ненадолго. Откуда-то слева раздался громкий смех, постепенно переходящий в истерический всхлипывающий хохот. До меня запоздало дошло, что рожа принадлежала Юлию, а подозрительно тёмной казалась потому, что золотистый потолок на заднем плане не прекращал мягко посвечивать. Мы уже притерпелись и забыли об этом, но обморок напомнил. И, кажется, сомнительная траектория нашего полёта имела к нему куда меньшее отношение, чем банальная усталость и излишняя трата магических сил. Растеряв их полностью, я, сама не заметив, начала черпать энергию из души и тела, за что и поплатилась. А ещё боевыми швыряюсь…
— Чтоб я ещё хоть раз в жизни к бессознательной женщине подошёл! — зло сообщил Юлий, обращаясь к тому углу коробки, в котором ни одной женщины, сознательной или не очень, не наблюдалось. Женщины в остальных углах насупились, но спорить не стали.
Пришлось изобразить максимально виноватое выражение лица, на которое я только была способна, и извиниться, хотя по-настоящему виноватой я себя не считала — нечего было так пугающе нависать. Благодаря Вере он уже точно в курсе, что это страшно и что за такое можно и получить. Я, конечно, тоже молодец, могла бы и побыстрее соображать. Хорошо хоть не завизжала… настоящий боевой маг, ага. Впрочем, встать или хотя бы сесть ради извинений я не удосужилась, так что прощать меня должен был скорее потолок, а самооценка от этого не страдала.
Только адски болела голова.
Летели мы ровно — видимо, Юлий успел вовремя перехватить левитацию, а потом уже привёл меня в чувство. Или Яня успела — осмотревшись, я поняла, что она всё ещё держит заклинание, и поддерживала его всё это время, пусть и не вкладывая туда много магии, но и не отвлекаясь на глупости и обмороки. Ничего себе у неё самообладание, конечно.
— Не могла раньше сказать, что у тебя истощение? — недовольно спросил Юлий.
— Могли бы и сами догадаться, — не менее зло ответила я, но быстро сообразила, что каким бы обиженным или сердитым ни был мой голос, а ответ всё равно так себе и в этой ситуации совершенно неуместен. — Когда, интересно, я должна была это сделать? Вряд ли вы, великий и непобедимый борец с тайной службой, были согласны выслушать мой доклад во время форсированного тактического отступления!
— А раньше сказать нельзя было?!
Я раздражённо села. Вернее, попыталась. Что ещё нехорошего хотел сказать мне Юлий, я уже не услышала — в ушах зашумело, накатила удушающая, плохая темнота, я, кажется, зашаталась и рухнула обратно. Впрочем, очень быстро пришла в себя, но легче от этого не стало — голова заболела ещё сильнее, хотя казалось, что куда уж больше, а перед глазами всё поплыло… Я даже не сразу поняла, что Юлий заткнулся, а подошла ко мне Вера, а не странная тёмная муть. Она положила мне на лоб холодную ладонь, жаль только, что слишком маленькую, но быстро отняла под мой недовольный стон и начала ощупывать ауру. Недовольно покачала головой, притянула поближе сумку со своими снадобьями и начала сосредоточенно в ней копаться.
— Да всё нормально, я просто немного устала, полежу, и всё нормально будет…
— А ну тихо! — громкий звук отдался тупой болью в висках.
Вот и поговорили.
Целительница мрачно на меня посмотрела, накапала в ложку какой-то пряно пахнущей зелёной жидкости, заставила выпить. На вкус жидкость оказалась не столько пряной, насколько кислой, причём так, что мне всерьёз захотелось проверить, на месте ли язык, зубы и рот вообще, а за ними горло, пищевод и что там дальше, и вообще, не разъедает ли меня всю потихонечку изнутри — ощущения были близки к соответствию. Но только я успела придумать подходящую ситуации фразу, как выяснилось, что это ещё не всё, и моё, мягко скажем, недовольство осталось невысказанным. Сначала у меня не нашлось слов, потом в меня влили вторую ложку. Потом третью. Потом четвёртую. Потом отпустили. Последняя ложка была даже ничего, но всё равно не улучшала настроения. Все слова мира не были достойны описать моё негодование, а тем более быть высказаны моей дорогой подруге, с которой куда выгоднее было бы враждовать. Вот зачем, спрашивается? Если бы мне нужна была помощь, я бы попросила, не маленькая девочка, говорить обучена! Но нет, нам же надо обязательно изобразить из себя стерву и тираншу!