— И стоило оно того?
Юлий моей отповедью ничуть смущён не был, он спокойно ответил:
— Стоило. Я решил, что нам стоит всё-таки рискнуть. Правда, я не знаю, как в имеющейся обстановке отправить ему послание…
— Вот с этого и надо было начинать! — Вера даже ногой топнула от возмущения. — Ладно, — сказала она, успокоившись. — Что мы сейчас делаем?
— Идём спать, — немедленно ответил Юлий. — Могу первым подежурить.
Несмотря на всю напряжённость ситуации, тайную службу в неимоверных количествах во всём окружающем пространстве, отсутствие нормального плана действий (разглагольствования Юлия не считаются) и все остальные неприятные вещи, которые пришли бы мне в голову, будь я чуть более в состоянии о них думать, не согласиться с Юлием я уже не могла. Хотелось, правда, скорее умереть на месте, но этот вариант был слишком уж контрпродуктивен.
— Я чур последняя. — Более бодрые Вера и Яня явно хотели не согласиться и красноречиво объяснить ему, в чём именно он не прав, но в результате просто не успели занять хорошее утреннее место.
Если, конечно, до утра мы доживём и даже сможем спокойно доспать. Но если не сможем, то мне дежурить тем более не придётся.
========== Глава девятая ==========
Я почему-то точно знала, что я сплю и мне снится сон. Так иногда бывает, и от этого, как по мне, спать становится только приятнее, так как даже если бред прекрасен, хорошо всё же знать, что он бред, а не реальность.
Я сидела в своём кабинете, пила чай и вместо работы любовалась рассветом в высокое окно, узорчатые створки которого были распахнуты настежь. Свежий ветерок, холодный, как и полагается в это время, но как раз от этого приятный и бодрящий, колыхал невесомые занавески и шелестел тетрадями, книгами и древними свитками на столе. Разве что птицы, столь привычные в рассветные часы тем, кто эти рассветные часы привык встречать неспящим, не пли и не перекликались, но оно и понятно — это место было так долго покрыто Злом и скверной, что всё живое, что живо по-настоящему, возвращалось сюда медленно и будто нехотя. Но возвращалось. Теперь здесь всё было так, как и должно было быть. Более того, этот уголок мира был так мало тронут людьми и их всё преображающими руками, что здешняя природа мне казалась красивейшей в стране. Рассвет в горах всегда был очень нежен и при этом красочен, особенно когда только начинался — помимо алых отблесков на снежных шапках, лучи также хаотично отражались от самых разных магических кристаллов, прямо-таки торчащих из тела вершин и от солнца золотисто блестевших там, где снег сходил на нет. Рассветы завораживали, были потрясающими, как по мне, одним из лучших божественных творений.
Даже несмотря на горечь утрат, я была счастлива осознавать, что была ближе к началу начал, куда ближе, чем абсолютное большинство существ, живущих в нашем мире. Что я была действительно близка, что радовала своим существованием, что помогла и помогала… наверное, божественная радость есть лучшее, что может привнести в этот мир человек. К тому же, пусть я и потеряла одну близкую подругу и более не смогу увидеть человеческую улыбку второй, я вновь обрела маму. Этого было достаточно для чего угодно.
Солнце взошло над горами, тихо провозглашая новый день, и, как ни жаль, надо было продолжить работу.
Кто-то должен был находить те дела тайной службы, которые она сохранила в тайне до конца дней своих последних сотрудников. А я всегда была достаточно любопытна, а со временем ещё и утратила любое смущение и отторжение при узнавании чужих секретов, ведь какая разница — Яня же тоже всё знала и знает? Поэтому работа эта идеально подходила мне, а я — работе. Только вот иногда это утомляло.
Как сейчас, например.
Тяжёлая книга в моих руках навевала только мысли о том, что точно так же, как она оттягивает мои руки, само моё тело притягивается к ровным поверхностям и положениям, как-нибудь подходящим для сна, и уж вчитываться в открытые страницы не хотелось абсолютно точно. Но надо было. Я постаралась.
Зарево за лесом не угасало всю ночь, иногда разрождаясь абсолютно бесшумными, но оттого не менее страшными алыми сполохами на всё небо. В деревне с вечера никто не спал и даже не пытался, даже детей под конец уже никто не успокаивал. Многие дрожащими руками начинали собирать пожитки, стараясь брать только самое необходимое и стеная по оставляемому, и намеревались уйти с рассветом. Куда — никто ни у кого не спрашивал. Все понимали, что спрашивать бесполезно. Остальные, спокойные, тихие, понимали ещё и другое: уходить бесполезно. Тоже. Неважно, куда, неважно, к кому, неважно, знаешь ли ты, куда тебе идти.
Эта беда из тех, что настигнут везде и всех.
К утру, когда небо стало светлым от солнца, а не от вбираемых в себя отсветов далёкого пожарища, в деревне даже нашёлся смельчак — кузнец Минька. Парень он был нелюдимый, жил бирюком, так его и отговаривать не стали. А ведь отсутствие рук, тянущих назад силой любви и дружбы, зачастую и есть половина смелости. Минька пробрался лесными тропами и вернулся обратно незамеченным — хотя староста сомневался, что кому-то там ещё надо было его замечать. Он принёс весть, которую все уже знали внутренне, ожидали, но всё равно боялись услышать: от Боровца остался только пепел. Даже остовов домов или обгорелых костей там увидеть нельзя было.
Знание это не было непривычным, но и удивления не принесло. Разве что в деревне знали теперь точно имя пришедшей столь близко беды: Кровавый генерал явился в этот раз по уставшие души тех, кто укрывал царских разведчиков, или про кого так всего лишь подумали. Огненный бич в руках старых повстанцев, тайной службы и тайного советника, а теперь вот и этих отрядов, нелюдимый холодный мертвец из Тысячерогой волости. Теперь он пришёл и в эти земли.
Кто не стал спасаться, мечтая идти быстрее, чем двигалось по небу солнце, те понимали: как нельзя сбежать от лесного пожара, когда он уже разгорелся и жаждет пожрать всё на свете, так нельзя и укрыться от такого же в сути своей человека, когда он уже близко и неостановим в своём безумии.
Текст меня ничуть не удивил. Гражданская война несла в себе и не такое, а отдельные человеческие ошибки… это ведь всего лишь человеческие ошибки. Это надо прощать, ведь нельзя не простить того, кто уже во всех своих ошибках раскаялся, и кому, что самое важное, было всё это время так плохо. Всё, на самом деле, надо прощать, но его, на мой взгляд, тем более. Это ведь всё в прошлом, а тем, кто погиб тогда, ведь уже хорошо.
Уже всё хорошо.
Я поискала глазами свою учётную книжку, чтобы вписать номер, приблизительное время повествования и краткое содержание, но вынырнула из сна.
Меня аккуратно тормошила Яня — не помню уж, как они с Верой поделили время дежурства, но никакой чрезвычайной ситуации не наблюдалось, а значит, она просто дежурила передо мной, и уже настала моя очередь. Я поздоровалась, пожелала ей зачем-то спокойной ночи, хотя уже были предрассветные сумерки, и, тяжело поднявшись и всё ещё кутаясь в одеяло, пошла обходить окна, чтобы понять, какая сейчас вообще обстановка. Я всё ещё чувствовала себя очень разбитой и уставшей, но всё же как-то отдохнула. Вчера всё было настолько плохо, что я даже почти забыла о том, что существует такая странная штука, как еда. За что теперь и поплатилась зверским голодом. Но зато, поев, хоть взбодрилась и согрелась. За окнами тоже изменилось мало — страдающие службисты всё ещё толкали коробочку с похвальным старанием, и ничего не предпринимали. Не знаю уж, сколько раз они успели смениться за это время, но нынешние, кажется, сменились давно. Я долго вглядывалась в горизонт и горы, но так и не увидела никаких построек и никакого прекрасного замка. Хотя и горы ещё были не так уж и близко, что-то разглядеть, быть может, было ещё просто невозможно. Рассвет наяву был куда обычнее и спокойнее в красках, чем рассвет в этом странном сне. Но всё же увидеть два рассвета за одно утро — это имеет свою прелесть, что ли?
Пока я дежурила, не произошло ничего необычного, разве что наши носильщики сменились пару раз — они, несмотря на очень низкую скорость, уставали почти мгновенно. А смешно — тайная служба в качестве личного транспорта, причём наподобие коней или рабов, впрягаемых в повозки на востоке.