Вот тайная служба обрадуется, когда им помимо толкания четырёх увесистых тушек, сумок и чужой и своей магии придётся при этом ещё и послания какие-то перехватывать.
А кстати…
— Не знаю уж, как нам что-то на самом деле послать, но можно позапускать вестники с пустыми записочками, они будут их ловить и выматываться.
— И раза так примерно после десятого начнут игнорировать, и тогда мы пошлём своё письмо.
— Да нет, они сразу поймут, что это план…
— Но так можно сделать просто, без писем, чтобы их вымотать и нервы им потрепать.
— А оно нам надо?
— А письмо-то как послать?
— Так, я понял, — осадил нас Юлий Сердвеевич. — Они будут вскрывать все сообщения, которые мы пошлём. При этом они могут подумать, что наш план состоит в том, чтобы слать пустые письма, пока им не надоест. Тогда они, возможно, проигнорируют одно послание, потому что мы по логике как раз после одного непойманного должны обрадоваться и отправить настоящее. Поэтому мы просто сделаем один и тот же текст в каждом, но чернила должны будут исчезать, если вестника коснётся кожа или магия, принадлежащая не альву.
— А если они это поймут?
— А если писать им всякие нехорошие слова, чтобы у них точно не было желания ловить новые?
— А если они будут в перчатках?
— А тайная служба у нас уже так крута, что у них и перчатки из альвийской кожи? Про нехорошие слова идея хорошая… только как бы их князь Ассиохари-аль тоже случайно не прочитал. Короче, не попробуем — не узнаем! — Он немедленно принялся за дело. Мы с Верой переглянулись и продолжили попытки придумать что-то более разумное.
Вернее, я хотела эти попытки продолжить. Но вдруг осознала, что для меня остался неясен один совсем не относящийся к делу, но очень важный для меня лично момент.
— Юлий, — позвала я, отвлекая. — А что именно моё плетение делает с врагами? Чего ты пытался добиться, когда носился там, как угорелый?
— Ты даже этого не знаешь? Как ты вообще его делала в таком случае?
— Как-то, — огрызнулась я. — Я была в шоке, ужасе и несколько не в себе.
— Оно заметно. Но… подожди, — насторожился он. — Ты даже не помнишь, как вкладывала в плетение функцию убийства того, к кому оно прикоснётся?
Убийства?
— Нет, я вкладывала, но только…
— По-другому? Ну, тебе ещё учиться и учиться, так что неудивительно, к тому же, получилось всё равно очень хорошо.
Всё не то, всё не так, колдовать я не умею. Но всё же, что я такое сделала? Я, вроде бы, хотела, чтобы оно захватывало нарушителя, а потом…
Так, нет. Что?
Я что, всех этих людей, которых коснулось плетение… убила?
В мыслях образовалась странная пустота. Что думать об этом, я не знала, как реагировать — тоже. Знать это, если честно, и не хотелось. Как всегда, когда есть непонятная, неожиданная вина, которая свалилась как будто с неба, и как с ней теперь жить… Как с ней теперь жить? Их ведь было, по ощущениям, больше сорока человек. И я ведь каждого почувствовала я физически ощущала смерь каждого из них… и совсем не обратила на это внимания, совсем не думала о том, что же на самом деле происходит в эти мгновения. И они ведь кричали, а я всё равно не думала. Почему у меня не возникло даже мысли остановить Юлия? Или хотя бы спросить его в это время, что он делает?
Создавая эту защиту, я, конечно же, понимала, что скорее всего она кого-то убьёт, я создавала её именно для этого. Пусть я была испуганна, пусть я и правда была отчасти не в себе, но было бы глупо считать, что моя магия, например, не понадобится, или что мне не потребуется специально направить её на врага. Но не по сорок же человек…
Более того, я ведь убивала раньше. Сначала — тоже нечаянно, долго потом плакала и пыталась понять, кто же я после этого, а Вера на меня, слабовольную и мягкотелую, ругалась, а Хельга Болотная то ли с лёгким презрением, то ли со строго дозированным снисходительным сочувствием — по ней, отряднице и террористке, было не понять даже этого — рассказывала мне, почему я, быть может, виновата, но точно права, и почему самозащита от уличных грабителей и по совести, и по закону преступлением не является. Потом, ведь столица у нас неспокойная, а дальние северные волости ведь тем более, особенно когда бежишь из дому и от отчима, я научилась даже не жалеть о своих действиях, всё ещё чувствуя вину, но стараясь не обращать на неё внимания. Но, опять же, это было не по сорок человек… Больше сорока, вернее. Может, даже и того больше… И они ведь просто делали свою работу, пусть её и нельзя назвать хорошей или человечной. Хотя и это нельзя — оно ведь только для нас и тех, кто с нами согласен.
Ой, я же ведь убила службиста там, когда мы только перенеслись с реки и висели на дереве… Почему я этого не вспомнила?
— У тебя такое лицо, как будто ты расстроена, — заметил Марторогов. — Жалеешь тайную службу?
И правда… как бы я остановила Юлия Сердвеевича, если это — тайная служба, и Отряды Будущего как бы должны против неё бороться, убивать её сотрудников и не только их, и для них это как бы правильно? Хотя нет, можно же было сказать ему тогда, что он дурью мается и что надо быстрее улетать оттуда.
— Я не жалею. Просто… убить больше сорока человек за раз… я не привыкла совершать массовые убийства. Даже несмотря на то, что это тайная служба.
— Ты не привыкла? — он искренне удивился. — Так их же я убил. — Так немного ревниво, чуть-чуть, капельку совсем обиженно, как будто был недоволен и задет моими словами.
Кажется, для него это было большим (или, может быть, даже вполне обычным) достижением, которым он не очень хотел со мной делиться, пусть и понимал, что отношение к этому событию я тоже имею, и делиться надо.
Согласиться с ним было бы хорошо со всех точек зрения, потому что это он принимал решение, это он носился туда-сюда, целясь в самые людские скопления, но… я ведь всё равно не смогу согласиться с ним до конца. Всё равно буду думать то, что я уже думаю, и всё равно буду знать, как оно было на самом деле. Да, на самом деле он принимал решение, он убивал, и моей вины тут не очень много — я его не остановила. Я не подумала. И я создала для него оружие, пусть и сама об этом не знала.
— Ты же не знала, что именно он делает, — обратилась ко мне Яня по закрытому каналу. — И в той ситуации было сложно это понять, да и все мы на тот момент плохо соображали от усталости. Да и… так ведь устроен мир, что кому-то надо вечно уничтожать кого-то другого. А уничтожала их действительно не ты.
Я не стала ничего ей отвечать.
Может быть, и правда? Он ведь из Отрядов Будущего, которые подрывают кортежи, поджигают дома, стреляют с крыш, нападают в тёмных переулках на разных высокопоставленных лиц и совсем не думают при этом даже о том, не попадёт ли их стрела в жену или сына их цели, не сгорят ли в огне ни в чём не повинные слуги и не заденет ли магическим взрывом мирных прохожих на улице. Ведь только недавно в Мягкой волости жена генерал-губернатора отскребала пальцами с мостовой кровь, мозги и кожу своих мужа, сына и трёх дочерей, обезумевшая от горя, поговаривали, что она так и не пришла в себя — и для убийц это было вполне нормально, да и для далёкой-далёкой меня тоже — мне до них не было никакого дела. Да и разве не я же когда-то мечтала, чтобы какие-нибудь подпольщики настигли в тёмном переулке моего отчима. Пусть лично для меня куда желательнее в тюрьму сажать, да и по тёмным переулкам он не ходит, но ведь… Юлий Сердвеевич ведь из Отрядов Будущего, он ведь всегда найдёт, кого ему убить, и всегда найдёт оружие, которым это сделать?
Хотя нет, всё же нет. Я ведь могла дать ещё немного пожить хотя бы этим людям.
Или мне не стоило?..
Мы теперь против тайной службы, против царя, против правительства — а значит, так и должно быть, да? Так правильно?
Юлий пригласил меня в Отряды Будущего. Сам пригласил, и теперь я поняла, почему. Хотя нет, всё ещё не поняла, но всё же. Отряды Будущего, если мы выживем после этого путешествия, — лучший из вариантов, потому что тайная служба нас по-любому уже ищет, а там нас укроют хотя бы. И, конечно же, на них надо будет работать. Я смогла бы? Да нет, я, безусловно, смогла бы и смогу, если надо, но… правильно ли это? Вот так вот совсем не думать о том, кто на другой стороне, точно ли он на другой стороне, что именно он тебе сделал и правильно ли то, что делаешь ты?