В зале раздались сдержанные аплодисменты. Аукционер, однако, начал раскланиваться с такой горячностью, что создалось впечатление, будто гремит овация и он - это не он, а по крайней мере Лиза Минелли.
- Принесите, пожалуйста, ковер под номером один, - обратился он к одной из девушек.
Та в свою очередь обернулась, и из-за перегородки два кряжистых парня вынесли ковер и развернули его.
- Дамы и господа, вы видите древность! Вы слышите строки Омара Хайяма, перед вами сдержанность и достоинство - великое искусство персов! Посмотрите внимательно на этот ковер! Обратите внимание, какой строгостью отличается узор! Как он скрыт! А в этой скрытости - его высшая ценность, ибо открытое не имеет цены, оно - для всех, а скрытое, принадлежащее мне - это близко к ощущению владычества и собственной особости! Дамы и господа, - в голосе джентльмена появился некий надрыв, - думаю, что если мы начнем торг с трех тысяч марок, все согласятся с этим, не так ли?! Нет, дама в пятом ряду не согласна, она назначает три сто! Итак, три сто... Нет, господин предлагает три двести, итак, три двести - раз! Ага, вижу, три триста! Новая цена, дамы и господа! Новая цена, три триста! Нет, не согласен господин из седьмого ряда!
Он умел торговать, этот джентльмен из Лондона, он довел стоимость ковра до семи тысяч, и все в зале сидели замерев, в о с х и щ е н н о внимая ажиотажу торговли. (Потом мне, правда, сказали, что фирма "Сотби" частенько "задействует" своего человека на аукционах во время первого или второго торга, чтобы з а в е с т и публику, что называется, р а с к о ч е г а р и т ь ее.) В зал заходили все новые и новые посетители, несколько человек начали перешептываться, кивая на появившегося господинчика в скромном костюме, коротких узких брючках и не по размеру больших мокасинах, надетых на канареечные носки. Вместе с ним в зал вошли три сына - лет десяти, семи и пяти - в таких же желтых носках и таких же мокасинчиках модели "колледж". Шепот в зале заставил меня наклониться к соседке - явной завсегдатайше торгов, зрительнице пенсионного возраста (пусть лучше тут отсиживается, чем затевать семейные свары):
- Мадам, кто это пришел?
Мадам, как видно, была глуховата; она скрипуче прогрохотала:
- Нет, это не Пешавар, это Хорезм!
Пришлось обернуться к соседу слева. Тот ответил:
- По-моему, это какой-то иранский крез, из эмигрантов, он частый гость на аукционах.
Сосед оказался прав. Я убедился в этом, когда настала очередь ковра под номером двадцать один.
- Дамы и господа! Я прошу вашего внимания! Этот уникальнейший ковер, рукотворные портреты монархов, обозначен нами как экспонат, стоящий двадцать тысяч марок. Мы отдаем себе отчет в том, что он стоит значительно дороже, мы предлагаем схватку у м н ы х, желающих вложить капитал, поэтому мы и пошли на оправданный риск: пусть бы у нас учились такого рода оправданному риску политики, а?! Итак, двадцать тысяч, дамы и господа, двадцать тысяч - раз... Ага, дама не согласна... Двадцать тысяч сто? Я полагаю, что в данном случае "сто" - слишком маленькая ставка... Впрочем, я ни на чем не настаиваю, пусть будет двадцать тысяч сто марок...
Иранский крез поднял свою карточку над головою и что-то негромко сказан. Аукционер понял его моментально:
- Названа цена в двадцать одну тысячу, дамы и господа...
- Двадцать две, - сказан один из скромных, тихих американцев в штатском с явно военной выправкой.
- Итак, двадцать две тысячи - раз, двадцать две тысячи - два" двадцать две тысячи...
- Двадцать три тысячи, - негромко бросил иранец.
И тут раздался телефонный звонок.
Девушка в формочке выслушала, что ей говорили, протянула трубку аукционеру, тот заулыбался трубке, словно лучшему юмористу, начал кивать головой и делать какие-то заговорщические знаки залу.
- Дамы и господа, - возвестил он, отложив трубку, - в наше состязание за уникальный ковер вошел большой знаток искусства из-за границы. Он предлагает свою цену: тридцать тысяч марок. Шум прокатился по залу, потом стало совсем тихо.
- Тридцать одна, - сказал иранец, и я заметил, как лицо его начало медленно бледнеть.
- Тридцать две, - ответил аукционер, выслушав того, кто говорил с ним по телефону.
- Тридцать три.
- Нет, ваш оппонент не согласен, он назначает тридцать пять.
- Тридцать шесть, - ответил иранец.
- Тридцать шесть - раз, - начал было возглашать аукционер, но потом спохватился, приник к трубке, откашлялся: - Сорок тысяч...
- Сорок одна, - так же монотонно, негромко, хотя несколько хрипловато, ответствовал иранец.
В зале было слышно, как жужжала муха где-то под потолком; жужжание исчезаю, когда вырывался вздох - после объявления новой цены.
На пятидесяти тысячах иранец сдался.
Через час после того, как я вернулся в Бюро, раздался звонок.
- Ну как?! - спросил барон. - Хороший спектакль я им устроил?!
- Это было зрелище, - согласился я, - настоящее зрелище!
- Через пару недель ковер прибудет ко мне, - сказал барон. - Было бы хорошо, если б ты приехал посмотреть воочию... Тем более, что у меня возникла одна любопытная идея - как раз накануне Олимпиады. Надо бы обсудить сообща.
4
Через две недели я был у барона.
Уезжал я от него с письмом, которое не могу не привести здесь. (Оно было опубликовано в "Комсомольской правде" накануне открытия Олимпиады.)
"В Министерство культуры СССР.