Он не жалел часов, чтобы растолковать свои мысли общему собранию и даже отдельным красноармейцам. Но нетерпение теснило его грудь, если кто-нибудь речистый, но путаный уводил собрание от ясности, от точных формулировок. Знал этот грех в прошлом и за собою и держал себя в руках.
На отдыхе часами думал — как бы приблизить свои мысли и приказы командования к сознанию малограмотного бойца? С чем сравнить, как связать с простыми, ясными для всех интересами?
Получив орудия, батарея легко развернулась в двухбатарейный дивизион. Сверчков стал командиром первой батареи, Воробьев — второй. Но партийная организация не была приспособлена к новым условиям. А между тем могло случиться, что батареи по нескольку недель и даже месяцев будут разделены расстоянием в десятки километров.
«Надо бы помощника комиссара», — думал с досадой Алексей, но такая должность не была предусмотрена штатами. Можно было возложить часть работы на председателя батарейной ячейки, но нужно было найти такого человека. Командир батареи Воробьев тяжел и силен, самолюбив и несговорчив. Он задавит своим авторитетом слабодушного парня. Каспаров предложил послать его самого во вторую батарею. Но Алексей отклонил эту мысль. Он не хотел лишиться помощи Константина, к которому привык и привязался. Решено было послать члена бюро Сергеева и для этого перевести его из первой батареи во вторую. Алексей и Каспаров долго сидели с Сергеевым на завалинке, обсуждали вопросы работы на отрыве.
В эшелоне и на походах дивизион успешно снабжался всем необходимым. Порция хлеба и сахара на фронте выросла. Но махорки не было ни в Альтшванебурге, ни в Мариенбурге. Покончив с петроградскими запасами, красноармейцы курили сухой лист, собирали крошку по карманам и материли снабженцев и штабы. Алексей слышал, как бранились и партийцы и командиры. Надо было воевать в штабе, у интенданта и одновременно подтягивать свою публику.
В Мариенбурге в отделе снабжения Алексею сказали, что больше чем на треть фуража от довольствующих организаций ему рассчитывать нечего. Провиант, снаряды — об этом заботы нет, все это будет. Но фуража не хватит.
— Ищи всюду, покупай, — сказал ему комиссар группы.
— Забирать можно? — угрюмо спросил Алексей.
— Нет, нельзя! — сказал комиссар.
— А если лошади будут падать?
— Отвечать будете. По всей строгости. И ты и командир.
— Достанем, товарищ комиссар, — сказал Синьков.
Какой у него временами скрипучий голос!
— А если продавать не будут? — настаивал Алексей.
— Сделай, чтоб продавали. Даром не бери.
— А впереди по деревням фураж есть?
— Пока есть. Дальше будет хуже.
Из большой деревни, полукольцом окружившей барскую мызу с лепным гербом над крепостными воротами, батареи вышли разными дорогами. Управление дивизиона шло с первой батареей. На площади прощались. Алексей и Синьков отдавали последние приказания и советы. Красноармейцы, держа лошадей в поводу, шутливо собирали свободной рукой слезы с глаз. Кричали уходящим уже издалека:
— Бей белого, не жалей!
— Крой их в хвост и в гриву!
— В Ригу придем — встретимся.
Савченко сделал руки рупором и закричал:
— Как Псков возьмете — нас подождите.
Все на него оглянулись…
Почувствовав, что переборщил, Савченко спрятался за гаубицу.
— Дурак, — не то про себя, не то комиссару сказал Синьков.
— Нет, это, брат, не дурак. Это — другое, — сказал Алексей.
К нему подошел Каспаров. Он держался рукой за луку комиссарского седла, и они долго разговаривали на ходу.
Глава III
МЕЛЬНИЦА
— Кстати, кстати, — гудел бородатый военком полка. — Вас нам обещали еще под Мариенбургом. Но мы и без вас справились. А теперь опять надо фронт рвать.
— Вот вы грохнете разок-другой — наши приободрятся, а враг решит, что прибыли серьезные подкрепления…
— Собираетесь наступать? — спросил Синьков.