— А тебе не кажется, что будет лучше, если ты уедешь, а я останусь?
Он не понимает, что я имею в виду, и не верит в мою искренность.
— Нет, мы поедем вместе. Или ты приедешь ко мне. Я добьюсь! Без тебя я не хочу жить.
— Хорошо. — Я уже знаю, что его путь лежит на восток, только он еще не хочет этого понять. Я поеду за ним, хотя ничего хорошего из этого не выйдет… Хорошее только здесь, сейчас… А потом…
— Что бы ты хотела больше всего? — спрашивает он.
— Ничего. Или… отомстить — за Костю.
— Нам не месть нужна, а исправление всего, что произошло. А может быть, просто продолжать жить вместе — ты и я — просто жить, жить… в тумане желания.
— Ты хочешь жить больше, чем я. Вы, мужчины, верите в цели, в разум.
— А ты?
— Я ни во что не верю, кроме настоящего, того, что в этот момент…
— Я тоже, ведь я тебе говорил.
— И даже в то, что сейчас, не очень… Сожми мою руку, крепко, крепко!
Он сжимает мою руку, ему она нужна, поэтому я попросила… Я уже знаю, что сильнее его, и что я должна притворяться слабее.
Что это, игра?
Стемнело. Он лежит возле меня. Спрашивает:
— Вот мир, какой он, ты его понимаешь?
— Да, понимаю… но не умом, а жалостью, хотя он и не стоит этого.
— Послушай, — приподнимается он, опираясь на локоть. — Бывает смирение, но бывает и сопротивление, — говорит он медленно, чеканя слова: — То, что мы знаем под именем исторической необходимости, заключает в себе обе возможности.
— Будет смирение…
— Но могло быть иначе.
— А почему ты думаешь, что это ты обязан вытягивать весь мир на правильный путь?
— Не только я…
— Тогда о чем беспокоиться? Ты же знаешь, что жизнь — это всего один день.
Милый бедняжка, зачем портить ему удовольствие? Я же ему не строгая мамаша, я его любовница.
Радио надрывается, но сегодня это не мешает, скорее, наоборот. Иначе сквозь стенки слышно было бы каждое наше слово. Правда, они не слушают. Им все равно. Если кто-нибудь подслушивает, сразу ясно — стукач, другие не слушают.
Он снова начинает строить планы. Мы купим картошку, целый мешок, возьмем у хозяйки санки, накупим хлебных карточек.
— Тебе нужно кашне.
— Нет, никаких товаров «постоянного пользования»!
— Но кашне тебе, на самом деле, нужно, и носки тоже. Или давай купим шерсть, я свяжу…
— Не будь мамашей, — просит он.
— Знаешь, когда у меня вязанье, я становлюсь, как маленькая девочка. Меня научила вязать бабушка, мать отца. Мы, женщины, сидели спиной к печке и всю зиму вязали. Рыбакам нужны теплые фуфайки.
— Ты любила бабушку?
— Любила, наверное, так мне помнится.
— А кого ты любила больше всех?
— Отца.
— А мать?
— Ее тоже. Только мать всегда сидела дома и вмешивалась во все, что мы делали. А отец уходил в море, иногда на несколько дней. Зимой ловили рыбу подо льдом. Отец не был, как дом, стол, печь, как мать. Они всегда были на месте. А отец исчезал, чаще всего его просто не было, а потом он вдруг возвращался. Вот почему мы любим рыбаков и моряков.
— Значит, ты меня любить не будешь, потому что я буду сидеть дома.
— У тебя не такой характер, чтобы все время сидеть дома. Сейчас другое дело… это наш медовый месяц.
— Да, да, медовый месяц. Это наше свадебное путешествие в этой орущей, трясущейся деревянной коробке…
— Нет, мы еще не путешествуем, мы сидим тут, как русские сидят перед отъездом. Есть такой обычай: если предстоит далекое путешествие, надо в последний момент после всех сборов сесть и недолго посидеть.
— Да, я знаю. Нужно сидеть молча.
— Это для того, чтобы сосредоточиться, тогда можно увидеть будущее.
— Давай попробуем? Посидим?
— Так не получится.
— Прошу тебя, попробуем.
— Не надо…
Но все же мы идем на кухню. Там два табурета. Мы садимся. Молчим.
— И что? — спрашивает он.
Я раскачиваюсь всем телом, как качалась тогда, в тюрьме.
— Скажи, ну, сделай это для меня…
— Мне… мне кажется, что мы будем жить долго. У тебя даже будут удачи, но мы не принесем друг другу счастья. — Его лицо темнеет, и я поспешно добавляю: — Но это все неправда. Мы же не прощаемся со старыми местами, а видеть будущее невозможно. Может быть, нам посчастливится, и мы скоро умрем… А теперь твоя очередь.