Сверху, по винтовой лестнице, сбежали собаки Ройя и Леда. Они с лаем бросились на мушу. Но Ройя, узнав Корнелия, закружилась вокруг него, запрыгала и стремглав понеслась с громким лаем обратно, словно торопилась сообщить хозяевам о приезде гостя.
На балконе Корнелия встретили повар Евтихий и няня Саломэ.
— Корнелий, сынок! — воскликнула старуха и обняла его.
Евтихий, рыжий мужчина лет сорока, был в белом халате с засученными по локоть рукавами. От постоянного пребывания у раскаленной плиты его веснушчатое лицо стало красным. Руки и волосатая грудь тоже были покрыты веснушками. Казалось, он только что кончил чистить толченым кирпичом кастрюли и не успел еще умыться.
Пожав Корнелию руку, Евтихий, ухмыльнувшись, уставился на его корзину. Он знал, что в ней «подарки» из деревни, и сгорал от нетерпения поскорее ознакомиться с ними.
Корнелий прошел в свою комнату. Сняв и бросив пальто на диван, он раскрыл корзину. Комната сразу наполнилась аппетитным запахом. В корзине были плотно уложены выпотрошенные поросенок и жирная индейка, чурчхелы, несколько бутылок водки, айва, орехи, сушеный инжир, унаби.
Корнелий направился в кухню умыться. Он прихватил с собой бутылку водки для Евтихия. Тот принял ее с благодарностью, обтер кухонным полотенцем и поднес к лампе.
— Чистенькая, прозрачная… — произнес он, похлопывая бутылку рукой. — Недаром ее слезой Пилата называют.
— Из сотового меда, — пояснил Корнелий.
— Да что ты говоришь! Это, брат, самая лучшая водка, — воскликнул Евтихий и нежно прижал бутылку к груди. — Родной ты мой, голубчик, ублажил! — Зеленые, как у кошки, глаза его сверкали каким-то вожделением. Евтихий был человеком веселого нрава и никогда не унывал. Глядя на него, казалось, что он всегда под хмельком.
Корнелий усмехнулся. Потом взглянул на плиту с кипящими котлами и кастрюлями.
— А что, — спросил он, — наши уже пообедали?
— Нет, пока только суп подали, — ответил Евтихий, пряча бутылку в шкаф.
В кухню вошла горничная, стройная женщина с золотистыми волосами, в белом переднике. В руках у нее была стопка глубоких тарелок.
— Господа ждут вас к столу, — сказала она, поздоровавшись с Корнелием.
— Скажите, что сейчас приду.
В душе он был обижен и на Нино и на Вардо — они после столь долгой разлуки даже не вышли встретить его.
— Куда ставишь тарелки! — прикрикнул Евтихий на молодую женщину и, обняв ее за талию, отвел от плиты к столу.
Горничная толкнула его локтем в бок:
— Пусти, сатана!
— Зачем сердишься, Щура, Шурочка ты моя? — отступив, ласково промолвил повар.
Шура украдкой взглянула на Корнелия. Затем, прищурив голубые глаза, улыбнулась и кокетливо поправила прическу.
«И тут роман!» — подумал Корнелий, вытирая полотенцем лицо.
Горничная торопила повара, медленно выкладывавшего на блюдо шницеля и гарнир.
Когда она вышла из кухни, Корнелий подмигнул повару:
— Ну как, клеится дело?
— А ну ее… — махнул рукой Евтихий. — Очень уж обидчивая, недотрога…
Он подошел поближе к Корнелию, подбоченился и, понизив голос, заговорил с ним так, словно они были давнишними друзьями:
— Смотри, Корнелий, чтобы барышню твою, хозяйскую дочку, из-под самого носа у тебя не утащили. В оба, говорю, гляди: уж очень на нее тут зарятся. Сам понимаешь, такую днем с огнем не сыщешь. Цветочек, лилия белая! Искупается — водичку после нее с удовольствием попьешь…
— А кто ж это на нее зарится? О чем ты говоришь? — насторожился Корнелий.
— Кто? Много их тут, образованных всяких, — и Платон Могвеладзе, и этот, поэт Рафаэл, и Геннадий Кадагишвили, и Сандро Хотивари. Ведь, поди, каждый день бывают у нас. А зачем? Как думаешь?..
— Ну и пусть бывают, в особенности Сандро: он — мне друг.
— Ни! Ни! Ни! — заволновался Евтихий. — В таком деле, милый, самому лучшему другу нельзя доверять. Или, думаешь, не друга поймал я у своей жены? Думаешь, не из-за друга ушел от нее?..
Корнелий много раз уже слышал от Евтихия эту историю и потому не дал ему договорить.
— Что поделаешь, Евтихий, насильно мил не будешь. Песенка даже про это есть, должно быть, слышал?
— Не только слышал, а и сам часто ее пою. Вот за это люблю тебя, Корнелий, все-то ты знаешь, правильно обо всем рассуждаешь… Нет, что ты там ни говори, а барышня наша прямо и создана для тебя, обязательно для тебя! Баста, больше ничего не скажу!