Море бушевало. Монотонно, глухо гудели волны, разбиваясь о берег. Корнелию казалось, что от их непрерывного гула содрогается под ногами земля…
Корнелий и Миха не поспели к одиннадцатичасовому поезду. Корнелий был настроен мрачно. Он потащил своего невольного спутника прямо в буфет. Выпили бутылку водки, но она не потушила, а еще больше разожгла пламя, бушевавшее в душе Корнелия.
Вышли на перрон. Походили немного. Потом сели на скамейку под огромным эвкалиптом.
Перед станцией раскинулась окутанная тьмой болотистая низина. В ночной тишине громко раздавалось кваканье лягушек. Охваченный странными мыслями, Корнелий вглядывался в ночную тьму. Миха лежал на скамейке и тоже молча смотрел в сторону моря.
После полуночи лягушки смолкли. С моря надвинулся густой туман и окутал все, точно саваном. Сеял мелкий дождь. Дождевые капли блестели на лампионах станционных фонарей. В ночной тишине еще явственнее слышался гул морских волн. Казалось, море тоже страшится этой непроглядной темноты, жалуется на свое одиночество.
Откуда-то издали донесся свисток паровоза. Корнелий вздрогнул, взглянул на Миха. Тот крепко спал, скрестив на груди руки, словно покойник. Корнелий долго смотрел на него, и вдруг его охватило чувство какой-то необъяснимой жалости к нему. Он встал и накрыл Миха своим пальто. Снова опустился на скамейку и стал вглядываться в темноту…
Вскоре вновь послышался свисток паровоза. Поезд приближался к станции. Тусклый свет фонаря с трудом проникал сквозь густой туман. Раздался щемящий сердце лязг железа, звенящий стук буферов, и перед перроном вытянулась вереница цистерн, словно караван верблюдов в пустыне.
Поезд долго стоял на станции. Потом медленно двинулся дальше и скоро исчез во тьме, мигнув красным фонариком последнего вагона. Прекратилась суета, вызванная приходом поезда, и снова вокруг стало тихо.
В этом тягостном безмолвии ночи Корнелий с еще неведомой для него остротой ощутил здесь, на маленькой станции, свое сиротливое одиночество. И в то же мгновение перед ним встал образ матери, вспомнились дни детства, родная деревня…
Корнелий встал, подошел к Миха и разбудил его:
— Вставай, скоро утро!
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
СНОВА В КАРИСМЕРЕТИ
Лица, создаваемые моей фантазией, трогают и преследуют меня, или, вернее, в них я чувствую самого себя.
Дилижанс и на этот раз не отошел от конторы Шаламберидзе своевременно. Кучер Датико Кашакашвили, балагур, жадный до денег и вина, отрастил еще большее брюхо. Время было ехать, а возница все не выходил из духана. Оттопырив нижнюю губу, он выжидательно поглядывал на пассажиров: не угостит ли его еще кто-нибудь.
Наконец после долгих проволочек тронулись в путь.
Солнце уже садилось за горы, когда Корнелий и Миха, доехав до домика дорожного сторожа, сошли с дилижанса и зашагали проселком к Карисмерети. Через некоторое время они увидели на пригорке большой дом с широким балконом.
— Вот и наша усадьба, — сказал Корнелий, — а вот там, немного ниже, среди лип, — домик Ионы Чхеидзе. Хочешь, зайдем сначала к нему?
Миха, много слышавший от Корнелия о странном их соседе, о его любви к искусству, о разносторонних его знаниях, сразу же согласился.
По висячему мосту приятели перешли через бурлившую в лощине речку. Кое-кто из встречавшихся крестьян здоровался с Корнелием, вступал с ним в беседу.
Перепрыгнув через плетень, Корнелий и Миха очутились со дворе усадьбы Ионы. Это был так называемый «нижний двор», отведенный под фруктовый сад. Корнелий постоял на мостике, перекинутом через оросительный канал. Отсюда тропинка вела к «верхнему двору», где стоял домик Ионы. Вокруг него был разбит виноградник.
Во дворе, словно гигантский зонт, зеленело искусно подстриженное тутовое дерево. К нему была приставлена лестница. На его ветвях Иона устроил деревянный помост, окруженный перильцами. Он называл его то «наблюдательным пунктом», то «местом уединения». В душные летние ночи этот чудаковатый человек располагался здесь на ночлег, а по утрам созерцал отсюда красоты природы. И действительно, с «наблюдательного пункта» открывался чарующий вид на величественные Сванетские горы, на Зекарский перевал.
Подойдя к тутовому дереву, Корнелий и Миха увидели в окне Иону, погруженного в чтение газеты. Их почуяла собака и подняла лай.