Первым очнулся Иван Антонович. Постигнув, вероятно, дьявольский вражеский замысел, он бросил «отвлекающего» Свирида Петровича и, вскочив, ринулся в погоню за «похитителем». Отец Феофан бежал с трудом, путаясь в длинной, коварной одежде перевертыша.
— Индийские жиды…! — ревел Иван Антонович, догоняя его. Через минуту человек десять присоединились к погоне и тоже начали кричать, поодиночке и вместе:
— Индийские жиды… стой! — Наконец «стая мирян» догнала беглеца и вернула своего мёртвого праведника. С неистовой радостью несли они Кузьмича обратно… к гробу. Кто-то даже выкрикнул:
— Слава! — а затем добавил гораздо тише: — Богу… — С отцом Феофаном не решились поступить дурно, ибо даже после «того-этого» трудно было перестроить сознание. К тому же сильно мешала его одежда с крестами и крыльями. Спустя несколько минут «светлые» едва не пожалели о своей неосмотрительности. Отец Феофан оказался нешуточным бойцом с яростной, несгибаемой волей. Сжав свои немалые немецкие кулаки, он бросился в реванш. Некоторые люди дрогнули от такой наглости «сатаны» и отступили от гроба. Но тут поднялись на защиту истины женщины, и отцу Феофану пришлось отступить. Он встал неподалёку и смотрел огромными звериными глазами, как Кузьмича укладывают в домовину. Увидев, что приближается момент, когда уже стучат по крышке, отец Феофан опустился на колени, воздел руки к небу и прогремел, словно вселенский царь-колокол:
— Прости им, Отче, ибо не ведают, что творят! — на мгновение это привлекло внимание добродетелей. Люди растерянно смотрели на покаяние тёмных сил. Но словно кто-то дёрнул их за верёвки, и они начали…
Вот гроб положили на полотенца и подняли. И вдруг — что это? Он начал качаться, словно у тех панночек… Гог-го-ля…!
— Гог! — бесновался Иван Антонович, понимая, что всё же проиграл битву за брата. — Это Гог! Это Гог! — на этот раз люди уже не колебались и, защищаясь страшным криком, побежали кто куда. Гроб упал на бок перед самой ямой. Иван Антонович, уже провожая пошатнувшееся здравомыслие, услышал сначала хрип, затем брань, а потом и стук… из гроба…
— Откройте уже, хватит!.. — кряхтела из гроба голосом Кузьмича мерзкая тварь. Тут подоспел ей на помощь и отец Феофан… Иван Антонович лёг на землю и, смирившись, приготовился к распятию. Заметив любопытный поворот невиданных похорон, некоторые остановились и, не переставая креститься, смотрели на ад. Отец Феофан боролся с гробом, пытаясь даже зубами сорвать крышку. Что-то или кто-то тянул людей ближе к ужасу. Они уже слышали и голос из гроба, и скрежет, и удары, и… наконец: просьбу об освобождении. И вот оно! Крышка поддалась и отодвинулась… Иван Антонович завыл:
— Давай, Ницше! — и ударил себя в грудь обеими руками одновременно. Люди тщетно призывали Бога сойти и навести порядок на земле… Из гроба вышел демон в образе Кузьмича. Они обнялись с отцом Феофаном и, трижды поцеловавшись, запели:
— Смертию смерть поправ!..
Из едва живой кучи тел кто-то прошептал:
— И правда, индийские жиды…
Бацик
Во дворе, возле старого, почти завалившегося сарая, стояла маленькая хатка. Обычная собачья конура. Неубранная, неопрятная, почти странная. Солома была грязной, доски облупились, цепь проржавела. На ней вот уже двенадцать лет, с коротким куцым хвостом, жил пёс. Понятно, что никакой благородной породы здесь и в помине не было. Напротив, веяло какой-то этнической беспомощностью. Собака была чёрной, с некогда белыми ушами и в очень старых «сапогах». В целом, он был красив, даже добр, но в последнее время что-то изменилось в его собачьих мыслях. Похоже, и к нему подкралась коварная старость. А с ней — плохая еда, тяжёлый сон, неуважение к себе… А ведь когда-то, в семидесятые…
Дверь открылась, и на пороге появилась Маня — молодая и очень спелая женщина.
— Иди сюда, собацюра моя… — она присела. Бацик подбежал к ней, словно ухажёр. Маня была «тыквенной». Почти все казаки уже получили от неё тыкву в ответ. Желающих осталось мало, и теперь добрая половина из них сидела под крышами «тёщ» и ломала себе уши. Другая часть парней кусала губы, пытаясь найти общий язык с «этой кобылой». Маня рисковала, как судачили бабы, но она словно что-то знала. Настроение у неё всегда было отличное, даже, по-мужски, чудаковатое. Но Маня оставила печаль в колодце вместе с косами. Ходили байки, будто она отрезала их и бросила в колодец неподалёку, предложив будущему мужу достать «девичью тоску». Никто даже не пытался.