Нацелен на скрипучую кровать,
Где женщина, которой на сто лет
Поручено с тобою есть и спать,
Всей нежностью раскрылась в полусне, Мерцая поволокой из-под чёлки,
И мы лежим на смятой простыне
В пяти шагах от грязной Каланчёвки...
Казалось мне студенческой порой, Что от тоски и дикого удела
Меня спасёт её души покрой
И молодое ласковое тело.
Что мокрый снег, летящий с высоты
И февраля убогая фактура,
Лишь только фон для этой красоты: Мерцали груди, двигалась фигура...
И возглас: "Ах!.." И всей спиной попятной -
В постельный развороченный бедлам, Когда касалась розовою пяткой
Холодного паркета по утрам!..
Когда лежал и весело, и смело
Зигзаг одежды сброшенной в пылу, Как сломанный хребет велосипеда, На стуле и частично на полу!..
Но где же мы, любившие когда-то?
О, жизни ускользающая тень!..
И возникает в памяти, как дата, Глухая ночь и подступивший день, В котором, оживляя воздух сизый, Весна в снегу стояла чуть дыша, Оттаивали медленно карнизы
И стих лежал в стволе карандаша...
1994
***
Прощай, любовь моя, сотри слезу...
Мы оба перед богом виноваты,
Надежду заключив, как стрекозу, В кулак судьбы и потный, и помятый.
Прости, любовь моя, моя беда...
Шумит листва, в саду играют дети
И жизнь невозмутимо молода,
А нас - как будто не было на свете...
***
В том мире, где утро не будит тебя
Надеждой в оконном квадрате,
В том мир, где больше не будет тебя
На старой арабской кровати,
В той жизни, которую выстроил сам
Своей утомленной рукою
И время течёт по моим волосам
Незримой осенней рекою,
Нам больше встречаться уже ни к чему, Привыкни к дурдому, который
Под "Сникерсы", "Мальборо" и ветчину
Киоски отдал и конторы.
Я больше к тебе никогда не приду -
Любовь не имеет возврата.
Мы встретимся, может, в последнем году
В долине Иосафата*.
1994
(*Долина Иосафата - предполагаемое место Страшного Суда.) ЛЮБОВЬ
О нервные ноздри
Гордой красавицы и аристократки!
О этот взгляд
Обжигающий презрением и одновременно внушающий любовь!
О эта гневная стать гнедой кобылицы!
О эти коралловые губы
И белая рука с пахитоскою на отлёте!
Испанка?.. Креолка?.. Рыжая шотландка?..
Русская княжна?.. Дочь Елисейских полей?..
Американская журналистка?..
Не знаю.
Но нужны критическая ситуация и беспредельное мужество, Которым вполне наделён ты, -
Вырывающий её из рук индейцев,
Защищающий от пьяной компании на балу, Спасающий на необитаемом острове, Выносящий из горящего здания,
Прикрывающий от выстрела грудью, Бросающий к её стопам всё золото Клондайка, А затем покоряющий её,
Обольщающий её,
Побеждающий...
О этот романтический бред Фенимора Купера и Вальтера Скотта!
О великолепная мишура Александра Дюма и Эжена Сю!
О грёзы, превращенные в пошлость голубоглазым американцем!
О дешёвая парфюмерия несбыточной любви
И юность,
Отравленная липкой патокой кустарного воображения!
Юность ещё не знающая,
Что любовь, по сути своей, не страсть, а сокровенная жалость -
Чувство, на которое трудно рассчитывать женщине, Если она тебе не дочь и не мать...
1986
ЗАПИСНАЯ КНИЖКА
Всего полжизни за спиной,
А сколько пустоты и хлама!..
В потёртой книжке записной -
Умерший, съехавшая дама.
Мужская дружба на века,
Без видимой на то причины,
И семизначная тоска,
И семизначные личины.
Толпятся цифры, но уже
Ни радости, ни интереса.
Что говорят моей душе -
Марина... Михаил... Агнесса?..
Иль вот, к примеру, телефон
Записанный на всякий случай, -
Не верится, что прежде он
Затменьем был и страстью жгучей, Что в трубку я шептал: "Люблю..."
Когда вокруг спала столица...
Такой инфляции рублю
Не снилось да и не приснится.
Толпятся номера друзей
Забывших и забытых нами, -
Какой-то числовой музей,
Перемежённый именами.
***
Теперь, когда надо проститься
По совести и по уму,
Не надо обратно проситься
В свою голубую тюрьму.
Не надо надеяться втайне
На лунный серебряный след.
Осталось одно очертанье, Названья которому нет.
Осталось горенье заката,
Далекого моря прибой.
Осталась глухая утрата
Того, что случалось с тобой.
Того, что могло бы случиться,
Того, что в себе износил...
Но нету, увы, очевидца
Слепому горению сил.
А молодость - штучка, Лолита, -
Кивнув равнодушно душе,